Offertorium. Книга 3

- Скажите-ка мне одну вещь, – произнес Шульц, когда мы выехали за околицы Вальбонна. – Там, в парке, вы с таким апломбом заявили, что сейчас Амори вас не услышит. Это правда?

Из всех вопросов, которые он мог задать, на этот ответить было проще всего.

- Да, правда. Это ведь не лабиринт, это просто моя память. А вспоминать я могу все что угодно. Никто не почувствует.

- Почему вы так в этом уверены?

- Потому что так оно и есть.

И еще потому что если бы Жозеф чувствовал каждый раз, когда я вспоминаю его лицо, я бы давно уже сгорела от стыда. Вот только Шульцу об этом знать не стоит.

- И что бы вы сделали, если бы действительно вспомнили физиономию этого старого черта?

Я с подозрением посмотрела на него.

- Проверяете, а вдруг я его увидела и теперь ломаю комедию? Не беспокойтесь: если я его вспомню, вы узнаете об этом первым!

Шульц расхохотался.

- Вообще-то я вовсе не это имел в виду, но ваша паранойя мне нравится! Нет, маэстро, я просто хотел убедиться: понимаете ли вы, что с той самой секунды, как вы попретесь с этим воспоминанием в свой лабиринт, ваша жизнь опять не будет стоить и гроша? Ровно до того момента, пока Амори сам не сыграет в ящик.

- Понимаю.

- И что же, вас это не пугает?

Я вздохнула. Идиотский разговор, но лучше уж так, чем если бы Шульц на меня дулся за наше бессмысленное путешествие.

- А какое вам дело? Слушайте, вы сейчас совсем как его преосвященство Делапорт – помнится, его тоже почему-то очень интересовало, боюсь ли я смерти.

- А, этот старый кардинал из Руана? Кстати, я недавно слышал, что он умер.

- Умер?

Внутри у меня что-то оборвалось.

Буду рад вас видеть. Но лучше вам поторопиться... Словно тень дни наши на земле, и нет ничего прочного...

- Откуда вы знаете?

Шульц пожал плечами.

- Я много чего знаю. Как и вы. Но это ведь еще не повод раскрывать свои источники, не так ли?

Ну, разумеется, как будто можно было надеяться на другой ответ. Значит, моей старой рептилии больше нет. Конечно, Шульц мог и солгать – но не в этом случае: слишком глупо, слишком легко проверить... Перед глазами вдруг встала высохшая черепашья лапка, протягивающая блюдце с печеньем: «Думаю, вы меня поймете. Вы умная девочка, Лоренца».

Нет, eminenza. Я по-прежнему глупа и слепа. Вы давали мне шанс, но я так и не успела им воспользоваться...

- От чего он умер?

- Ничего криминального, если вы об этом, – равнодушно ответил Шульц. – Иногда люди умирают просто так – особенно в таком возрасте. Кажется, у него было плохо с почками.

Я вспомнила темные круги под пергаментными старческими веками. Возможно, это и правда. Его черепашье преосвященство был стар – стар и болен. И при этом куда более проницателен, чем большинство тех, кто молод и здоров...

- Однако вернемся к нашим баранам, – продолжил Шульц. – Если когда-нибудь нам все же повезет и я получу от вас то, чего хочу, мне, как вы понимаете, придется исчезнуть. Причем очень срочно.

Меня непроизвольно передернуло.

- Вы вправду рассчитываете справиться с Амори? Каким образом?

- А вот это уже вас не касается. Ваша забота – дотянуть до того, как дело будет кончено. – Он поморщился. – Не люблю загадывать наперед, но на всякий случай дам вам два совета. Первый: как только я исчезну, сматывайтесь под крыло к Сомини. Немедленно. Пусть прячет вас куда угодно – хоть в Ле-Локль, хоть в бункер, хоть к себе в постель. Потому что как только Амори поймет, что вы сели ему на хвост, к вам пришлют уже не Марторану. Это вам, надеюсь, ясно?

- Ясно, – помолчав, сказала я. – А второй совет?

- Если в вас снова будут стрелять – сожгите стрелка к чертям собачьим. – Он резко повернул ко мне голову. – Без этого вашего чистоплюйства и прочих глупостей. Просто сожгите как последнее дерьмо! Вы меня поняли?

- Да. Я вас поняла.

- Вот и чудненько.

Какую-то долю секунды на лице у Шульца сохранялось серьезное выражение, затем его, словно по волшебству, сменила знакомая глумливая ухмылка.

- Ладно, – сказал он уже своим обычным тоном, вернувшись к дороге, – все это пока что вилами по воде писано. Учитывая вашу куриную память, полагаю, мы будем искать Амори до второго пришествия. А сейчас валим в Ниццу, да побыстрее, пока нас не хватились!

Я отвернулась к окну. Снег валил все сильнее, понемногу начинало темнеть. Местность здесь была более гористой, чем та, по которой мы ехали в Вальбонн, и машин, как и рассчитывал Шульц, было меньше. А точнее, почти не было совсем.

Дорога петляла между холмами, то поднимаясь вверх, то спускаясь вниз. За холмами в туманной снежной мути время от времени мелькали редкие огоньки: в окрестных деревнях, видимо, уже зажигали свет, что же еще делать при такой погоде – и от этого зрелища возникало какое-то тоскливое, бесприютное ощущение. Хорошо бы нам и вправду приехать поскорее, я устала и не хочу ни о чем думать. Хоть бы дорога стала поровнее – от этих американских горок вот-вот начнет укачивать, и пульс в голове стучит все отвратнее и отвратнее. «Всякий дол да наполнится, и всякая гора понизится...»

Снег на несколько минут превратился в проливной дождь – капли оглушительно забарабанили по крыше машины. Затем с неба снова посыпались грязно-белые хлопья. Нахмурившись, я смотрела на проносящиеся за мокрым стеклом деревья. Как странно: чего-то в этом пейзаже не хватает, но чего? Машин на встречной полосе? Нет, дело не в машинах, хотя, конечно, при нормальной погоде их здесь было бы пруд пруди – Ницца совсем близко... Но что-то здесь должно присутствовать. Причем что-то совершенно идиотское: то, чего здесь быть не может, но все-таки было. Например, запах лилий...

Да нет, бред какой-то. Откуда здесь взяться лилиям? Это же не Сан-Карло – это предгорное захолустье: пустая дорога, перекресток, мелькнувший за окном, снег, скрюченные черные деревья на холмах и долина где-то внизу...

Снег.

Снег на цветах в белых волосах Рене Ружвиль. Маленький Мишель в детском кресле рядом со мной.

Every valley shall be exalted, and every mountain and hill made low...

- Шульц, остановитесь!

- Что такое?

- Остановитесь, пожалуйста!

Недовольно скривившись, он сбросил скорость и нажал на тормоза.

- В чем дело? Вас опять тошнит?

- Нет. – Задыхаясь, я отрицательно помотала головой. – Нам нужно налево... Там, на перекрестке... мы его только что проехали...

- С чего бы вдруг? Вот трасса на Ниццу, – Шульц ткнул пальцем в навигатор.

- Я знаю... Но нам нужно налево...

- С каких это радостей?

Господи, он ведь не поверит, даже если я ему объясню, а объяснить это просто невозможно! Но попробовать все-таки придется.

- Я узнала эту дорогу. Я ее уже видела – во сне, перед тем, как свалиться в лабиринт в последний раз... Нам нужно свернуть налево.

Шульц посмотрел на меня с подозрением.

- И что там будет?

- Не знаю, – обреченно выдохнула я, догадываясь, как все это звучит с его точки зрения. – Действительно не знаю... Но это что-то важное! Просто поверьте мне, хорошо?

- «Просто поверьте мне!» – раздраженно передразнил он. – Я вам уже поверил, когда вы сказали, что нам нужно тащиться в эту чертову дыру за тридевять земель. Не порите ерунду: мы возвращаемся в Ниццу! Времени уже в обрез.

Увидев, что он снова взялся за руль, я в отчаянии вцепилась обеими руками в его запястье.

- Шульц, пожалуйста!

- Да какого хрена?! – Он с неожиданной злостью выдернул руку и развернулся ко мне. – Вы что, совсем с катушек съехали? Мы и так угробили целый день, а теперь вы думаете, что скорчите жалобную мину и я, как идиот, снова пойду у вас на поводу? Ну нет, маэстро! Я по горло сыт вашими капризами, вам ясно?!

- Послушайте, – умоляюще проговорила я, – я знаю, вам здесь не нравится...

Шульц дернулся вперед каким-то непонятным движением, и на секунду мне показалось, что он меня сейчас ударит. Но вместо этого он только дернул еще раз головой и желчно рассмеялся:

- Не нравится? Ну что вы, я в восторге от того, что трачу свое время на ваши бредни, пока Амори охотится за моей шкурой! Впрочем, сам дурак: нашел с кем связаться...

- Тогда просто высадите меня. Я пойду сама. – Перехватив бешеный взгляд Шульца, я торопливо продолжила, боясь, что он снова меня прервет: – Поймите, мне все равно придется это сделать! Даже если вы сейчас отвезете меня в Ниццу, я вернусь и доберусь туда. С вами или без вас. Не думайте, что я вас шантажирую или что-то в этом роде: просто я должна это увидеть...

- Должны? Какая прелесть! – он зло хохотнул. – Помнится, в прошлый раз, когда вам втемяшилось, что вы что-то там должны, вы чуть не спалили пол-Неаполя. Ну что ж, вперед, Лоренца! Кто там у вас следующий на роль случайной жертвы?

- Никто. – Я сжала виски: проклятый пульс бился в голове, как птенец изнутри яйца. – Не думаю, что там вообще есть люди... Понимаете, дело не в людях. Дело в месте. Не знаю, почему, и даже не знаю, что это за место... Простите, я действительно не могу объяснить. Я знаю только, куда нам нужно свернуть. Вот и все.

Шульц выругался и, прикусив губу, уставился на меня, словно пытаясь что-то рассмотреть на моем лице.

- Ну а если мы свернем, – сказал он, наконец, уже чуть спокойнее, – вы можете гарантировать, что нам с этого будет хоть какой-нибудь прок?

- Нет. Не могу.

- Да идите вы к черту!..

Двигатель взревел, и машина рывком тронулась вперед. Я с горечью опустила голову. Он мне все-таки не поверил, хотя, впрочем, чему удивляться – будь я на его месте, я бы тоже себе не поверила...

Однако проехав с десяток метров, Шульц заложил крутой разворот и направил машину к перекрестку.

- Сюда? – спросил он сквозь зубы, кивая на дорогу, взбирающуюся в гору.

Я благодарно кивнула, не веря собственной удаче.

- И что дальше?

- Просто поезжайте вперед. Не очень быстро... Это должно быть недалеко.

Пульс в висках немного отпустил. Осталась тяжесть в затылке – ноющая, но привычная. Нетерпеливо подавшись вперед, я разглядывала дорогу за лобовым стеклом: неширокая, извилистая, справа скалистый склон, вздымающийся вверх, слева внизу верхушки деревьев в густой сетке падающего снега. Если снег пойдет еще сильнее, ничего не будет видно. Но видеть мне сейчас необязательно. То, что мне нужно, я опознаю и так.

Дорога спустилась вниз, перестав наконец вихлять из стороны в сторону.

- Долго еще?

- Нет. Сверните вот здесь.

Шульц с недоверием посмотрел на проселок, ответвлявшийся от основной трассы. Похоже, с начала снегопада здесь никто не ездил: на мокром ноздреватом снегу не было никаких следов.

- Нужно объехать холм, – объяснила я.

- Ну и глушь... Если мы здесь застрянем, машину будете выталкивать сами!

Под колесами зашуршал мокрый гравий. Со стороны дороги холм сплошь порос деревьями, и в мешанине заснеженных веток с пожухлой листвой было ничего не разглядеть. Затем деревья начали редеть. Проселок пошел вверх: здесь склон был более пологим. Впереди показалась каменная ограда, а за ней, на вершине холма – силуэт какого-то здания.

От волнения у меня пересохло в горле.

- Остановитесь, Шульц!

Я выбралась из машины. Снег летел в лицо – пришлось приставить ко лбу руку козырьком. На фоне темнеющего пасмурного неба среди деревьев вырисовывался белый двухэтажный дом с двускатной крышей.

Тот самый, что я видела в лабиринте.

Сзади хлопнула дверца – из машины вслед за мной вылез Шульц.

- Я так понимаю, мы приехали? – осведомился он, хмуро разглядывая открывающийся перед нами пейзаж.

Сглотнув слюну, я кивнула и повернулась к нему.

- Это вилла, на которой жили Лальманы. Элизабет и ее дети.

- Элизабет?

- Не обращайте внимания. Имя... – Я запнулась: посвящать Шульца в детали, рассказанные старой черепахой, пожалуй, сейчас излишне. – Ладно, неважно. Это действительно их дом. Я видела его на снимках в альбоме в прошлый раз.

- Вот, значит, как? – Он приподнял брови и с интересом посмотрел на дом, затем на меня. – Вы мне об этом не рассказывали!

Я виновато пожала плечами.

- Тогда мне это не показалось важным.

- Ну, конечно: вас больше волновало ваше потустороннее свидание с Сомини... Кстати, похоже, здесь уже никто не живет. – Шульц ткнул рукой наверх, в сторону дома. – Посмотрите: света нет. Ни в окнах, ни во дворе. Да и забор... – он критически окинул взглядом ограду, уходящую вдаль параллельно засыпанному снегом проселку. – Кажется, им не занимались лет сто.

И правда: ограда, сложенная из грубо отесанных серых булыжников, выглядела неухоженной: часть камней выпала из кладки, и от штукатурки, которой, видимо, она когда-то была покрыта, осталось одно воспоминание. В те времена, когда здесь жила под охраной Элизабет с детьми, это место явно имело совсем другой вид...

- Он не пользовался этим домом много лет, – пробормотала я, не отдавая себе отчет в том, что говорю вслух.

- Вы об Амори?

- Да. – Я потерла виски. – Он для него ничего не значил. Пока здесь жила Элизабет, он иногда приезжал сюда, но сам жил не здесь. Хотя эти места ему нравились – я имею в виду Приморские Альпы. Обычно он останавливался в... – В висках заломило, и я поморщилась. – Не могу разобрать... Хотя неважно. После нашей встречи в Вальбонне он больше не возвращался в Прованс.

- Весьма разумно с его стороны. Если бы блок не сработал, вы бы разболтали Сомини об этом вальбоннском приключении еще два года назад. – Наклонив голову к плечу, Шульц испытующе взглянул на меня. – Ну и что теперь?

- Давайте проедем дальше. Попробуем найти вход.

Шульц закатил глаза и с видом человека, терпеливо несущего свой крест, полез назад на водительское сиденье.

Проехав еще пару минут, мы оказались перед огромными решетчатыми воротами. За воротами виднелась заснеженная аллея с буйно разросшимися кустами самшита. К решетке на высоте моего роста была прикреплена табличка с выцветшей надписью «Продается».

- Агентство недвижимости в Грасе, – сообщил Шульц, прочитав адрес под надписью, когда мы подошли к воротам. – Вы были правы: Амори эта горная конура ни к чему. Впрочем, спросом она явно не пользуется.

Я посмотрела вверх, на вертикальные прутья решетки, заканчивавшиеся острыми навершиями. Затем потрогала солидных размеров ржавый замок, скреплявший две половинки ворот, и повернулась к Шульцу.

- Мы можем это открыть?

- Вы хотели сказать – взломать? – он фыркнул, словно мой вопрос его внезапно развеселил. – Боже, маэстро, откуда у вас такие криминальные наклонности? Хотите залезть в дом?

Подумав, я покачала головой.

- Нет. Достаточно будет и сада.

- Спасибо тебе, господи, за маленькие радости... – Шульц наклонился к замку и оценивающе повертел его из стороны в сторону. – Положим, вскрыть его я смогу. Но не буду.

- Я вас очень прошу...

- Посмотрите туда, – он развернул меня к столбу в углу ворот. – Видите провода? Это сигнализация. Не думаю, что она работает, но если я ошибаюсь, то завтра же утром мы с вами получим изумительную прессу: «Восходящая звезда дирижерского искусства задержана в компании бывшего скрипача Венской оперы при попытке проникновения в частное владение». Так что предлагаю поискать варианты попроще.

- Например?

- Забор. – Он кивнул в сторону ограды. – Учитывая его состояние, где-нибудь наверняка найдется подходящая дыра. Идемте в машину, проедемся немного!

Шульц не ошибся. Метров через двести среди толстых сучьев дикого винограда, плотно оплетавшего забор, показалась брешь: часть камней сверху обвалилась, образовав проем почти до самой середины стены.

- Сойдет.

Заглушив двигатель, Шульц с сожалением оглядел свои щегольские ботинки и выбрался наружу. Пробравшись через кустарник, влез по камням наверх, заглянул на ту сторону ограды, и, видимо, оставшись довольным увиденным, махнул мне рукой:

- Идите сюда! Только не навернитесь в этой хляби, тут сам черт ногу сломит.

Предупреждение было не лишним: снежная жижа, смешанная с глиной и прошлогодними листьями внизу, скользила под ногами как проклятая. Ноги мгновенно промокли по щиколотку.

- Становитесь на камень... Нет, не на этот, левее... А теперь давайте руку! Вот так, хорошо. Все, слезаем... да осторожней, я же так вас не поймаю!

Что-то резко дернуло сзади, и от испуга я едва не заорала. Раздался треск – пола пальто, которой я зацепилась за какой-то сук, слезая с ограды, разошлась по шву почти до пояса.

- Да вы и впрямь ходячая катастрофа, – прокомментировал Шульц, помогая мне встать на ноги. – С другой стороны, все равно это был совершенно ужасный лапсердак... Кстати, давно хотел спросить: какого дьявола вы всегда одеваетесь так, словно вот-вот предстанете пред светлы очи дирекции Штаатсопер?

- Не ваше дело, – буркнула я, радуясь про себя, что к Шульцу, кажется, окончательно вернулось его обычное настроение. Пусть лучше издевается, чем злится.

- Исчерпывающий ответ!.. Что ж, вот ваш сад. – Он приглашающе обвел рукой заросли припорошенной снегом бирючины, за которыми виднелось что-то вроде дорожки, поднимающейся на пригорок. – Правда, я до сих пор не понимаю, что вы здесь собираетесь найти.

- Скорее всего, ничего, – сказала я со вздохом, опасаясь, что сейчас он снова вспылит. – Просто хочу увидеть место, которое видела в альбоме.

Но вместо того, чтобы стереть меня в порошок за это признание, Шульц только привычно сморщил нос.

- Надеетесь встретить там призрачных детишек Амори? Между прочим, учитывая наследственность, это должны быть те еще ублюдки... Ну, как скажете. Куда пойдем?

Вопрос был риторический: кроме дорожки, ведущей на холм, других вариантов не наблюдалось. Дом, который мы видели из-за ограды, стоял на возвышенности: значит, либо эта дорожка приведет нас к нему, либо, по крайней мере, с пригорка будет легче рассмотреть окрестности, которые сейчас не видно из-за деревьев. Сад здесь, по ощущениям, никак не меньше нашего сада в Ле-Локле, и хорошо бы успеть найти дом до того, как окончательно стемнеет.

Впрочем, сам дом мне не нужен: на этот счет я сказала Шульцу чистую правду. Мне нужен задний двор или что-то в этом роде. Лужайка, где много лет назад Элизабет Лальман устраивала пикники для своих детей, пытаясь придать их вынужденному затворничеству видимость нормальной жизни. Двое детей живы, третий мертв. Почему Шульц назвал их ублюдками? Он ведь знает, кем был Роберто, в этом я уверена, но Роберто – последний человек, которого можно так назвать. И все же Шульц никогда ничего не говорит просто так – даже когда делает вид, что просто несет вздор...

Точнее, особенно когда делает вид, что несет вздор.

Впрочем, с этим еще будет время разобраться. Гораздо интереснее было бы понять, зачем я здесь. Напряжение, не отпускавшее с того самого момента, когда я увидела перекресток на дороге, уже спало – как будто я добралась до правильного места, и кто-то там, внутри моей головы, решил, что на этом подсказок достаточно. Я знаю, что Амори не бывал здесь уже много лет – значит, я здесь не ради наших поисков. А ради чего? Ради Элизабет? Ради троих маленьких Лальманов?

Дорожка, зажатая с обеих сторон не в меру разросшейся бирючиной, оказалась короткой. Чуть выше по склону она влилась в широкую аллею, обсаженную кипарисами и кустами самшита – кусты когда-то наверняка были тщательно пострижены, но теперь расползались бесформенными зарослями. Снега с этой стороны холма было меньше, и слава богу: подниматься вверх по слякоти было бы удовольствием ниже среднего.

Аллея сделала очередной поворот и уткнулась в ступени короткой каменной лестницы. Наверху лестницы показалась открытая площадка с заметенным снегом бассейном, а за ней – дом. Чуть меньше, чем мне казалось, когда я смотрела на него снизу из-за ограды и еще раньше – в лабиринте, но все же достаточно большой. Два этажа, терраса внизу, черепица на крыше проглядывает сквозь тонкий снежный покров, стены сложены из песчаника – но не грязно-серого, как в Вальбонне, а светлого, почти белого. Окна наглухо закрыты ставнями, краска на которых выцвела от времени. И тишина повсюду.

Не дом – пустая оболочка.

- Все-таки подумываете о взломе?

Я вздрогнула. Или я чересчур глубоко задумалась, или Шульц слишком тихо ходит: я и не заметила, как он меня догнал.

- Шульц, если бы вы захотели устроить здесь пикник, какое место вы бы выбрали?

Он расхохотался – смех в звенящей снежной тишине прозвучал неестественно громко.

- Я, по-вашему, похож на любителя пикников? Но если серьезно, то в зависимости от обстоятельств. Если с коктейлями и девочками в купальниках – то прямо здесь, у бассейна. А если это семейные посиделки с барбекю и младенцами – то, пожалуй, где-нибудь за домом. Если, конечно, у вас нет охоты поминутно вылавливать мелюзгу из воды.

Кивнув, я пошла вперед. Ветер на площадке дул немилосердно, забираясь под разодранную полу пальто. Снег немного утих, превратившись из разлапистых хлопьев в мелкую морозную крупу. Опустевший дом молчал – он мне ничего сейчас не скажет. Попробуем поискать за домом. Не очень далеко – на снимках была стена: может быть, это сам дом, может, какая-нибудь пристройка... Конечно, этих снимков никогда не существовало – вряд ли Амори позволил бы себя фотографировать, даже если кто-нибудь в этом доме и впрямь был любителем семейных альбомов. Это просто обертка, в которую лабиринт заворачивает информацию. Но суть всегда остается верной: на примере Бошана я в этом уже убедилась. И сейчас мне, бог весть зачем, нужно убедиться в этом снова.

За домом обнаружилась еще одна площадка – точнее, обширный газон, некогда, видимо, засаженный аккуратно подстриженной травой. Трава и сейчас пробивалась сквозь снег изломанными стеблями, подрагивающими на ветру. В глубине газона возвышалось нечто вроде каменной беседки с летней кухней.

- Вот и пришли, – пробормотала я, не останавливаясь.

Земля под снегом раскисла, кусты травы хлестали по мокрым штанинам, цеплялись за полы пальто. Где-то сзади чертыхнулся Шульц, судя по всему, поскользнувшийся на особо топком месте.

- Ну и куда вас несет по этой грязище?

Дойдя до середины газона, я остановилась повернулась так, чтобы видеть край дома. Да, мы действительно пришли. Вот здесь накрывали стол для пикников – этот кусок стены попал в кадр, я его помню. Чуть дальше стояли качели, на которых катались Мишель и Лили: сейчас их нет, деревянное сиденье прогнило, перекладины покрылись ржавчиной, и кто-то в конце концов убрал их...

Я повернулась к Шульцу.

- Это действительно то место. Я не ошиблась.

- Поздравляю, – хмуро отозвался он, пытаясь отчистить брюки от грязи. – И что дальше? Будете снова биться в конвульсиях, как пифия на треножнике, или пойдем назад, пока не стемнело?

- Подождите еще немного, хорошо? Хочу посмотреть на беседку.

Он скривился.

- На вот тот каменный сарай? По-моему, смотреть там не на что – развалюха какая-то... Ну да черт с вами. Хотите шлепать по этому болоту – идите, а я подожду здесь. Только недолго, поняли? Не хотелось бы выбираться отсюда в потемках.

Смеркалось и вправду быстро: минут через двадцать уже ничего не будет видно. Впрочем, кажется, все, что нужно, я уже увидела – не знаю, правда, какой мне в этом прок. Ощущение, что время, как в Вальбонне, вот-вот сдвинется и выплеснет прошлое наружу, ушло. Остались только отголоски: стол, качели, звук детских голосов, имя собаки, с которой играли близнецы на фото – то ли Бисквит, то ли Бискотт... На меня вдруг обрушилась чугунная, тупая усталость. Все напрасно, я вижу что угодно, кроме того, за чем мы сюда приехали. Зачем мне эта беседка? Для очистки совести – чтобы сказать себе потом, что я сделала все, что могла? Но я ведь знаю, что ничего там нет...

Пробредя несколько шагов по слякоти, я нерешительно обернулась назад. Шульц неподвижно стоял спиной ко мне, разглядывая угол дома. Тот же ракурс, с которого были сняты фотографии семейства Лальманов за столом. Я попробовала снова воспроизвести перед глазами то, что видела в альбоме: высокий темноволосый человек в белой рубашке уходит к дому... Нет, бесполезно. Я ничего не чувствую – даже отвращения, которое раздирало меня на части в Вальбонне. Кажется, я просто устала.

Вздохнув, я развернулась и поплелась к беседке. Как и предупреждал Шульц, смотреть, в сущности, было не на что: три стены из вездесущего местного песчаника и черепичная крыша сверху. Сбоку под карнизом – каменный разделочный стол и садовая печь для гриля, оскалившаяся двумя темными отверстиями. Оскал выглядел жутковато: пожалуй, будь я ребенком, я бы верила, что именно сюда злая ведьма хотела посадить Гензеля и Гретель. Внезапно в памяти всплыл шрам Роберто, о котором рассказывала синьора Паола.

Не думаю, что двухлетний малыш способен способен сам разорвать себе ухо почти напополам...

По затылку пробежал холодок. Рефлекторно передернув плечами, я отошла от печи и, не зная, что еще придумать, завернула за угол беседки. Обойду ее кругом на всякий случай и пойду назад.

- Вы там не пройдете! – крикнул мне издали Шульц. – Там кусты!

И в самом деле: метрах в трех за беседкой начиналась живая изгородь, уходящая неровной разросшейся полосой к краю газона. У середины беседки она сворачивала, упираясь прямо в стену. Из-под снега виднелись какие-то доски, наваленные кучей: кто-то нашел применение этому закоулку между задней стеной и кустами, использовав его как импровизированную свалку.

Остановившись, я в изнеможении уставилась на доски. В этом было что-то издевательское: потратить столько усилий – и в итоге оказаться перед грудой мусора! Тяжесть в голове переросла в тупую ноющую боль. Пора заканчивать с этими глупыми поисками, но нет сил даже развернуться и пойти назад...

Внезапно глаз зацепился за какое-то грязно-розовое пятно. Среди почерневших досок оно выглядело настолько неуместным, что я машинально наклонилась, чтобы рассмотреть его поближе. Что это вообще такое, черт возьми? Какая-то тряпка... нет, не тряпка. Кусок резины. Поморщившись, я ухватилась за непонятный предмет и вытащила его из-под прогнившей деревяшки.

Мяч. Порванный детский мяч: когда-то, видимо, ярко-красный, но теперь резина вылиняла под многолетними дождями. Такой же, как я видела в призрачном коридоре Костанци.

И, кстати, не только там.

...Площадка в парке – не в снегу, в лавандовом цвету, и горы нежной голубоватой полоской тают на горизонте. Маленький Роро с мячом в руках сбивает меня с ног, не давая уйти вслед за Рене...

- Ну, где вы там застряли? – послышался нетерпеливый голос Шульца.

- Уже иду!..

Зачем-то засунув мяч обратно под доски, я торопливо пошла назад. Цепочка моих следов тянулась через заснеженный газон, как линия, прочерченная карандашом на белой бумаге. Стараясь ставить ноги след в след, чтобы не поскальзываться лишний раз в этом месиве, я наконец добралась до Шульца, дожидавшегося меня на прежнем месте.

- Все. Можем возвращаться.

- Да ну? – устало хмыкнул он. – Что, даже никаких спиритических сеансов на снегу? Я прямо-таки разочарован... Ладно, двигаем отсюда: уже темнеет. Давайте руку, не то навернетесь!

Я с благодарностью вцепилась в руку Шульца и поковыляла за ним. Снег снова пошел гуще: еще немного, и придется пробираться сквозь сугробы, как какие-нибудь трапперы в канадской тайге...

К тому времени, как мы добрели до машины, с грехом пополам перебравшись через забор, было уже совсем темно. Голова раскалывалась как проклятая. Не говоря ни слова, я забилась на свое сиденье и прижалась виском к холодному стеклу – может быть, хоть так станет легче.

Когда двигатель наконец разогрелся, Шульц, бормоча что-то сквозь зубы, вывел машину на проселок. За лобовым стеклом не было видно ничего, кроме полос света от фар в густой сетке снега.

- Ну, хотя бы не застряли, – буркнул Шульц, когда мы, насилу преодолев проселок, выбрались на дорогу. – А вообще будь я проклят, если еще хоть раз поведусь на ваши восхитительные идеи: весь день таскаемся по этому дерьму, и никакого толку... – Он повернулся ко мне. – Вы меня слышите, маэстро? Больше никаких дурацких выдумок, поняли?

Я молча кивнула. На самом деле он не прав, но объяснять это сейчас нет сил. Кое-что важное я сегодня все-таки видела – хотя, кажется, вовсе не то, что рассчитывала отыскать.

Осталось только понять, что.

***