Призрачная симфония

Этьен уже в который раз прошёлся по комнате Элоизы из одного конца в другой, не находя себе места. До возвращения девушки с родными оставалось ещё достаточно времени, а сидеть без дела он не привык. Взгляд то и дело цеплялся за праздничные украшения, которыми Элоиза успела наполнить комнату: небольшие еловые ветви, перевязанные лентами, свечи в изящных подсвечниках, золотистые безделушки и прочие милые вещицы, без которых, по мнению самой девушки, Рождество попросту не могло считаться настоящим. Этьен уже успел рассмотреть каждую из них, поэтому вскоре принялся искать себе другое занятие. Первым делом он добрался до книжной полки и, надеясь найти хоть что-нибудь, способное отвлечь его, перебрал почти все романы, которые хранила Элоиза. Однако ничего подходящего так и не обнаружил: книги были наполнены любовными историями, трагическими признаниями, тайными свиданиями и прочими возвышенными переживаниями, которые Элоиза обожала, а Этьен предпочитал оставлять на страницах, не перенося их в собственную жизнь. В конце концов он сдался и вернул очередной том на место, после чего подошёл к письменному столу.

На столе лежали аккуратно сложенные нотные листы, поверх которых Элоиза оставила несколько партитур своих любимых оперных произведений. Этьен осторожно взял одну из них, нахмурился и несколько секунд пытался разобраться в бесконечных строчках, нотах, обозначениях и пометках на полях, но довольно быстро понял, что смотрит на них совершенно бессмысленно. Для него эти знаки оставались не более чем причудливыми закорючками, складывающимися в язык, которым он никогда не владел и вряд ли когда-нибудь научится пользоваться. Он положил лист обратно с той же осторожностью, с какой его взял, и уже собирался отойти, когда его внимание привлёк туалетный столик. В отличие от письменного стола, тот был переполнен вещами, которые Этьену были куда понятнее визуально, хотя и совершенно чужды по назначению: маленькие флаконы духов, баночки с декоративной косметикой, гребни, ленты и украшения, переливающиеся в свете свечей. Здесь было всё, что подчёркивало привычную для Элоизы роскошь, к которой она относилась совершенно естественно.

Этьен задержал взгляд на одном из дорогих ожерелий и невольно задумался о том, насколько разными были их жизни. Элоиза с детства привыкла к красивым вещам, хорошей одежде, дорогим духам и заботе семьи, которая никогда не позволяла ей почувствовать недостаток в чём-либо. Он же был всего лишь слугой, привыкшим довольствоваться тем, что имел, и не рассчитывать на подарки судьбы. Более того, за свою работу он практически ничего не получал от родственников Пьера, поскольку его положение давно воспринималось как нечто само собой разумеющееся. Иногда Этьен ловил себя на неприятной мысли: что будет, если однажды Элоиза действительно станет его женой? Сможет ли он дать ей хотя бы часть того, к чему она привыкла? Сможет ли позволить себе всё необходимое для её спокойной и счастливой жизни или однажды она поймёт, насколько огромна пропасть между ними?

Он прекрасно знал, что Элоиза не придавала этому значения. Она уже не раз уверяла его, что ей совершенно не нужны ни дорогие украшения, ни роскошные наряды, ни жизнь, полная излишеств. Ей достаточно было его самого, и всякий раз, когда Этьен начинал говорить о будущем с тревогой, девушка лишь смеялась и уверяла, что родители никогда не бросят её на произвол судьбы. Они обязательно помогут им устроиться, найдут подходящее жильё, позаботятся о дочери и её избраннике, а со всем остальным они справятся сами. Этьену хотелось верить в это, хотя тревога всё равно оставалась где-то глубоко внутри. Ведь для Элоизы он был любимым человеком, которого она выбрала сердцем, а для окружающего мира — всего лишь слугой, которому каким-то невероятным образом удалось завоевать расположение молодой аристократки.

Он ещё раз посмотрел на украшения, затем перевёл взгляд на отражение в зеркале и тихо вздохнул. Элоиза могла сколько угодно говорить, что ей ничего не нужно, но Этьен всё равно хотел дать ей всё. Не потому, что она требовала этого, и не потому, что боялся её потерять, а потому, что влюбился в неё слишком сильно, чтобы однажды увидеть на её лице сожаление о сделанном выборе. И всё же среди всех этих дорогих вещей, которые окружали девушку, он отчётливо понимал одну простую вещь: ни одна из них не была причиной, по которой Элоиза выбрала именно его. Она любила его не за положение, не за деньги и не за возможность похвастаться перед обществом. И, пожалуй, именно это пугало Этьена больше всего — потому что теперь он отвечал не только за собственное будущее, но и за сердце девушки, которая без всякого сомнения уже назвала его своим избранником.

Этьен вернулся к кровати и тяжело опустился на край, сцепив пальцы в замок. Волнение, которое до этого удавалось заглушить бесцельными прогулками по комнате, теперь вернулось с новой силой. Он никогда прежде не думал, что встреча с родителями девушки способна заставить его сердце биться настолько быстро. Казалось, стоило ему только представить, как отец Элоизы впервые посмотрит на него, как в груди становилось тесно. А если они не одобрят его? Если сочтут их отношения нелепой прихотью дочери, которая слишком увлеклась и забыла о разнице в их положении? Что тогда останется им? Этьен невольно представил, как Элоиза, несмотря на все свои обещания, покорно склоняет голову перед родителями и разрывает с ним отношения, потому что не сможет пойти против семьи. От этой мысли становилось тяжело. Впрочем, следующей в голову пришла куда более реалистичная картина: Элоиза будет плакать, спорить, обвинять всех вокруг, а затем непременно придумает какой-нибудь совершенно безумный план, который закончится их побегом из Академии. В конце концов, это было настолько в её духе, что Этьен почти невольно улыбнулся. Его принцесса могла быть невероятно упрямой, когда речь заходила о том, чего она действительно хотела.

Однако даже эта улыбка быстро исчезла. Мысли продолжали метаться в голове, сталкиваясь друг с другом и не позволяя сосредоточиться ни на чём одном. Этьен понял, что если продолжит сидеть без дела, то окончательно сведёт себя с ума ожиданием. Ему требовалось заняться чем-нибудь, что заставило бы мысли хотя бы ненадолго замолчать. Он поднялся с кровати, подошёл к письменному столу и несколько секунд постоял над лежавшими на нём бумагами, после чего выдвинул ящик и достал чистый лист. Рядом нашлась перьевая ручка. Этьен окунул её в чернила, осторожно стряхнул лишнюю каплю и задумался, глядя на безупречно белую поверхность бумаги. Слова появились сами собой. Сначала неуверенно, почти робко, словно он боялся собственного замысла, а затем всё быстрее и свободнее. Он начал писать стихи — то, что у него, действительно, хорошо получалось. Впервые за весь день Этьен перестал думать о её родителях, о своём положении и о том, что ждёт их в будущем. Перед ним оставались только чистый лист, чернильные строки и девушка, для которой каждое из этих слов предназначалось.

Дверь тихо скрипнула, и почти сразу на пороге появилась Элоиза, ведущая родителей за руки. Увидев их, Этьен мгновенно поднялся со стула и выпрямился, словно его только что вызвали на экзамен. Он отложил перо, быстро привёл в порядок одежду и, не позволяя волнению взять верх, склонился в почтительном поклоне. Когда он поднял голову, его взгляд невольно задержался на лицах родителей Элоизы, пытаясь уловить хотя бы малейший намёк на то, какое впечатление он произвёл. Однако девушка не дала ему долго мучиться неизвестностью.

— Мама, папа, это Этьен. Мой возлюбленный.

Юноша выпрямился, чувствуя, как от одного этого слова сердце снова начинает колотиться. Он приготовился к строгим вопросам, холодному взгляду или хотя бы заметному удивлению, но родители Элоизы, напротив, выглядели вполне дружелюбно. Отец внимательно посмотрел на него, мать мягко улыбнулась, и Этьен едва успел перевести дух, как дверь снова распахнулась и в комнату один за другим ворвались братья девушки. Вот теперь он понял, кого действительно стоило опасаться. Семеро юношей моментально окружили сестру и её избранника, рассматривая Этьена с таким подозрением, словно перед ними стоял не молодой человек, пришедший познакомиться с семьёй, а хитрый вор, каким-то образом проникший в дом и покусившийся на их самое дорогое сокровище.

— Добрый вечер. Меня зовут Этьен и... мы с Элоизой вместе, — он немного запнулся, но тут же взял себя в руки. — На улице такая метель. Надеюсь, вы не замёрзли в дороге.

Мать Элоизы улыбнулась ещё теплее и обменялась взглядом с супругом.

— Какой приятный молодой человек.

— Ничуть не замёрзли, — ответил отец. — Мы достаточно тепло одеты, да и душу нам грела скорая встреча с дочерью.

Элоиза, совершенно не замечая растущего напряжения вокруг, подошла к Этьену и с довольной улыбкой взяла его под руку. Этот простой жест вызвал у братьев такую синхронную перемену в выражениях лиц, что юноша невольно почувствовал себя ещё менее уверенно. Теперь на него смотрели уже не просто настороженно — его словно мысленно допрашивали ещё до того, как он успел произнести хоть слово.

Первый вопрос прозвучал почти сразу.

— Ты женишься на нашей сестре?

— Где вы будете жить? У тебя вообще есть место, куда ты сможешь её привести?

— А твои родители? Из какой ты семьи?

— На что вы собираетесь жить?

— Кем ты работаешь?

Вопросы посыпались один за другим, не оставляя Этьену даже возможности понять, на какой из них отвечать первым. Один брат перебивал другого, третий уже задавал следующий вопрос, а четвёртый смотрел на него так, словно пытался по выражению лица определить, насколько тот вообще достоин находиться рядом с их сестрой. Элоиза сначала пыталась не вмешиваться, но быстро потеряла терпение и резко повернулась к братьям.

— Так! А ну прекратите. Хватит заваливать вопросами моего возлюбленного. Мы сами разберёмся со своей жизнью!

— Элоиза! — возмутились братья почти хором.

— А ну тихо!

В комнате на мгновение воцарилась тишина. Этьен едва заметно улыбнулся, глядя на девушку. Впрочем, радоваться ему было ещё рано. Братья лишь замолчали, но ни один из них не отвёл взгляда.

— Элоиза... всё в порядке, — наконец произнёс Этьен, мягко коснувшись её руки. — Я отвечу.

Он прочистил горло, собираясь с мыслями. Теперь, когда все взгляды были обращены к нему, волнение вернулось с новой силой, но отступать он не собирался. Если эти люди действительно любили Элоизу так сильно, как она рассказывала, то он не имел права прятаться за её спиной. Он должен был сам показать им, что намерения у него серьёзные.

— У нас с Элоизой действительно есть чувства друг к другу, и я... думаю, что однажды хотел бы назвать её своей женой. — Этьен на мгновение замолчал, подбирая слова. — Я не могу обещать ей роскошную жизнь, но думаю, что смогу позволить себе небольшой загородный дом, если мой кузен согласится помочь мне. Я работаю слугой в его доме с раннего возраста, и мы с ним в достаточно хороших отношениях. Я постараюсь сделать всё, чтобы Элоиза никогда ни в чём не нуждалась.

Он говорил спокойно, хотя внутри каждое слово давалось ему с трудом. Особенно тяжело оказалось перейти к следующему.

— А что касается моих родителей... их больше нет. Я сирота. Они покинули этот мир, когда я был совсем ребёнком. После этого я оказался под опекой дяди и тёти, которые дали мне кров и работу. Так я и вырос.

В комнате стало значительно тише. Даже братья, до этого готовые перебивать его каждым следующим вопросом, теперь молчали. В их лицах всё ещё оставалась настороженность, но прежняя насмешливая подозрительность постепенно исчезала, уступая место чему-то более серьёзному. Этьен опустил взгляд, не желая давить на них своим признанием, и лишь крепче сжал пальцы Элоизы.

Девушка тут же прижалась к его плечу, словно одним этим движением хотела дать понять всей семье: какое бы решение они ни приняли, своего избранника она не собирается стесняться. А Этьен, почувствовав её рядом, едва ли позволил себе сделать полноценный вдох. Он всё ещё не знал, понравится ли семье Элоизы такой человек, как он. Но по крайней мере теперь они знали правду. И ему больше не приходилось прятаться за красивыми словами или чужим положением.

— Может... чаю? — предложила мать, желая сменить тему на более дружелюбную, и Элоиза тут же поддержала эту незамысловатую идею.

***

Шанталь сидела в кресле, расположенном в дальнем углу холла, стараясь держаться подальше от общего веселья. Вокруг продолжался праздничный вечер: где-то неподалёку звучал смех студентов, родители разговаривали между собой, преподаватели время от времени присоединялись к беседам, а из главного зала доносились приглушённые звуки музыки. Однако всё это казалось Шанталь каким-то далёким и почти нереальным. Она снова и снова возвращалась мыслями к словам отца, которые лишь теперь, спустя несколько часов, начали обретать настоящий смысл. Он уже выбрал ей жениха. Мужчину значительно старше неё. Человека, которого она даже не знала и которого отец счёл подходящим лишь потому, что тот обладал нужным положением и, очевидно, устраивал его самого. Отец снова поставил собственные представления о выгодном будущем выше её желаний, а Шанталь вдруг впервые по-настоящему задумалась о том, что будет после выпуска. Оставалось всего несколько месяцев, и Академия, ставшая для неё единственным местом, где она могла чувствовать себя собой, однажды останется позади. Вместо музыки, репетиций, экзаменов и сцены её будет ждать чужой дом, обязанности жены и материнство, а вместе с ними — жизнь, в которой ей, вероятно, больше никто не позволит быть кем-либо ещё.

От этой мысли становилось страшно. Шанталь до боли хотелось доказать, что она способна на большее, что её талант — не детская прихоть и не бесполезное увлечение, которое можно оставить ради удачного замужества. Она достаточно много работала, чтобы понимать собственные возможности, и знала: если получит шанс, сможет построить карьеру музыканта. Возможно, ей никогда не стать величайшей скрипачкой своего поколения, но разве это означало, что она должна отказаться от мечты ещё до того, как попробует её осуществить? И особенно горько было смотреть на Элоизу. Подруга могла позволить себе мечтать обо всём сразу: о сцене, о любви, о семье, о детях — и никто не заставлял её выбирать что-то одно. Элоиза могла выйти замуж за любимого человека, продолжить петь и однажды стать матерью, не отказываясь при этом от собственной личности. Шанталь же словно предлагали заплатить за одну мечту другой. И в глубине души она всё чаще задавалась вопросом, не изменилось бы отношение отца, родись она мальчиком. Позволил бы он сыну посвятить жизнь музыке? Гордился бы его стремлением выступать перед публикой, совершенствовать мастерство и добиться признания? Она не знала ответа, но сама мысль об этом причиняла почти физическую боль.

Сейчас ей хотелось только одного — чтобы этот день поскорее закончился. Чтобы родители уехали, двери Академии снова закрылись за ними, а всё вокруг вернулось к привычной жизни, где никто не распоряжался её будущим вслух и не решал за неё, кем ей предстоит стать. Но до окончания Рождественского Концерта это было невозможно. Ей ещё предстояло провести здесь несколько часов, улыбаться, отвечать на вопросы и делать вид, что всё в порядке, хотя внутри всё постепенно превращалось в тугой узел. Шанталь откинулась на спинку кресла и устало посмотрела в окно.

За стеклом бушевала зимняя метель: ветер кружил снежные хлопья, швырял их в окна и закручивал в белые вихри над двором. Снег ложился на дорожки, крыши и деревья, постепенно скрывая под собой всё вокруг, будто сама природа пыталась укрыться от холода белым пушистым одеялом.

Глядя на эту бесконечную белизну, Шанталь вдруг вспомнила о Жане. Ей стало интересно, каково ему сейчас в заброшенной аудитории, где даже в самые тёплые дни было сыро и холодно. Наверняка он тоже видел снег из окна, только в его комнате не было ни праздничных огней, ни человеческого тепла, ни голосов близких. В последнее время Шанталь всё чаще думала о нём, особенно теперь, когда с Элоизой они окончательно отдалились друг от друга. Жан стал для неё единственным человеком в Академии, рядом с которым можно было хотя бы ненадолго забыть о том, что происходило вокруг. Однако стоило ей в очередной раз прийти к запретной аудитории, как за дверью царила тишина. Жан не отзывался, не играл, не появлялся перед ней и словно намеренно оставлял её наедине с собственными мыслями. От этого становилось тревожно, хотя Шанталь никак не могла понять почему.

Внезапно за спиной послышались шаги. Кто-то приближался по коридору, и через несколько мгновений рядом с ней остановился человек, после чего медленно опустился в соседнее кресло. Шанталь даже не сразу повернула голову, но знакомый голос заставил её мгновенно напрячься.

— Что ты здесь сидишь? Всё веселье в главном зале.

Она медленно посмотрела в сторону говорившего и обнаружила Пьера. Именно его ей сейчас хотелось видеть, пожалуй, меньше, чем собственного отца.

— Чего тебе надо, Пьер?

— Ничего. Просто решил немного отдохнуть от шума. Имею такое же право, как и ты.

— Я первая сюда пришла.

Пьер слегка приподнял бровь, будто её аргумент показался ему совершенно бессмысленным.

— И что? Здесь достаточно места, чтобы разместиться нескольким людям.

Шанталь уже открыла рот, собираясь ответить, но тут же передумала. Спорить с ним не хотелось. Не сегодня. Не после всего, что произошло за этот день. Она лишь тяжело вздохнула, поднялась с кресла и поправила складки платья. Вместо того чтобы возвращаться в главный зал, где её наверняка снова окружат родители и знакомые, девушка направилась в противоположную сторону коридора, подальше от праздничного шума, чужих разговоров и всего, что напоминало ей о будущем, которого она совершенно не хотела.

Пьер остался в кресле, провожая Шанталь взглядом до тех пор, пока её фигура не скрылась за поворотом коридора. Догонять её он не собирался — гордость не позволяла сделать первый шаг, да и причин вмешиваться в её дела он не видел. И всё же, когда девушка исчезла из поля зрения, в душе неожиданно стало пусто и тяжело. Пьер сам не мог понять, почему её уход оставил после себя такое неприятное ощущение, ведь ещё несколько минут назад ему хотелось лишь отдохнуть от шума и никого не видеть. Он мог бы вернуться в главный зал, где находились его родители, однако одна только мысль об этом заставляла его напрячься. Мать и отец слишком активно демонстрировали окружающим, насколько гордятся сыном, то и дело привлекая к нему внимание преподавателей и других гостей, а вместе с вниманием появлялась опасность. Стоило Пьеру допустить малейшую ошибку, неловко ответить на вопрос или показать недостаточно хорошие манеры, как эта безупречная картинка могла рассыпаться прямо на глазах у публики, а последствия он прекрасно знал. Поэтому безопаснее всего было оставаться здесь, в стороне от праздничной суеты, и не давать родителям лишнего повода наблюдать за ним.

Однако долго наслаждаться относительным спокойствием Пьеру не пришлось. Вскоре по коридору раздались размеренные шаги, и из-за поворота показался директор Жером. Увидев юношу, он тут же направился к нему и жестом подозвал к себе, явно не намереваясь позволять тому и дальше прятаться от гостей. Директор собирался похвалить его успехи перед всей семьёй, а значит, отказываться было бессмысленно. Пьер нехотя поднялся с кресла, поправил пиджак и последовал за Жеромом, заранее заставляя себя надеть ту самую безупречную улыбку, которую от него так любили видеть родители. В этот вечер ему снова предстояло быть идеальным сыном на глазах у всех — независимо от того, чего хотелось ему самому.

Шанталь тем временем успела добраться до дверей запретной аудитории. Она несколько секунд стояла перед ними, не решаясь даже прикоснуться к ручке, словно надеялась, что за дверью всё ещё может находиться тот единственный человек, рядом с которым ей становилось хоть немного легче. Но замок, как и прежде, не поддался. Тогда девушка медленно сползла по стене на пол, подтянула колени к груди и обхватила их руками. Она уткнулась в них лицом, пытаясь сдержаться, однако напряжение последних дней оказалось слишком сильным. Слёзы одна за другой покатились по щекам, а вместе с ними наружу вырвалось всё то, что Шанталь так старалась держать при себе.

— Жан... не знаю, слышишь ли ты меня, но мне очень не хватает твоей поддержки. Я просто больше не могу... Я... Жан... Элоиза, должно быть, знать меня больше не хочет. А родители нашли мне жениха. Он намного старше меня, и я даже никогда его не видела. Может быть, в твоё время такое и считалось нормальным... Да и ты ведь не девушка, ты не можешь понять... Но я не хочу! Я не хочу выходить замуж за незнакомца! Я хочу сама построить своё будущее, своими руками. Я хочу играть, хочу стать настоящей музыканткой, хочу однажды выйти на сцену и знать, что всего добилась сама. Я этого достойна, Жан! Правда достойна... Но без тебя... без тебя я не смогу закончить Академию. Я не справлюсь одна. Жан, ты мне нужен. Пожалуйста... прошу тебя... Умоляю, ответь мне хотя бы сейчас.

Её голос постепенно становился тише, пока последние слова не растворились в глухом коридоре. Шанталь замерла, вслушиваясь в тишину за дверью. Ей хотелось услышать хотя бы знакомый звук рояля, шелест его партитур, шаги — что угодно, что могло бы доказать: Жан всё ещё рядом. Но в ответ не последовало ничего. Ни звука. Ни движения. Ни даже случайного скрипа старого пола. Только тишина, холодная и безучастная, словно за дверью действительно не существовало никого.

Шанталь несколько мгновений неподвижно смотрела перед собой, а затем окончательно сломалась. Она закрыла лицо руками и разрыдалась так громко, как только могла, уже не пытаясь скрыть ни слёз, ни отчаяния. Впервые за долгое время ей было совершенно всё равно, услышит ли её кто-нибудь. Пусть услышат. Пусть увидят. Ей больше не хотелось быть сильной, талантливой, послушной дочерью или лучшей ученицей Академии. Ей хотелось лишь одного — чтобы кто-нибудь наконец оказался рядом и сказал, что всё будет хорошо. Но коридор оставался пуст, а за запертой дверью продолжала стоять та же мёртвая тишина.

***

Этьен сидел в комнате Элоизы за небольшим столом, стараясь не обращать внимания на напряжение, которое после его признания повисло между ним и братьями девушки. Родители, напротив, явно не желали, чтобы знакомство их дочери с возлюбленным превращалось в семейный допрос или ссору, поэтому всячески старались смягчить обстановку и перевести разговор в более спокойное русло. Мать Элоизы доброжелательно посмотрела на юношу и, словно желая дать ему понять, что его положение не является для неё препятствием, мягко улыбнулась.

— Этьен, я вижу, что ты вполне воспитанный и образованный молодой человек. И если что, не переживай: в нашем доме достаточно комнат, поэтому после свадьбы вы с Элоизой вполне можете остаться у нас, пока ты не встанешь на ноги.

— Да разве может он встать на ноги, продолжая работать слугой? — тут же возмутился третий по старшинству брат, Маттиас, который был лишь немного старше самой Элоизы.

— Маттиас, успокойся, — попросила мать, бросив на сына укоризненный взгляд.

Отец семейства, до этого внимательно наблюдавший за происходящим, решил вмешаться сам. Он говорил спокойно, без раздражения, словно уже успел принять Этьена и теперь просто рассуждал о том, каким образом молодой человек сможет обеспечить себе достойное будущее.

— Если Этьен хорошо проявит себя, я вполне могу предложить ему место в консерватории в качестве управляющего. Работа ответственная, но достойная. И жалованье там вполне позволяет содержать семью.

— Хорошо, если проявит, — не унимался Маттиас. — А если не проявит? Что тогда? Развод? Осквернённая честь нашей сестры? А потом она останется одна с ребёнком?

— Маттиас! — возмущённо воскликнула мать, прикрыв лицо ладонью.

Отец устало прикрыл глаза, однако прежде чем успел сделать сыну замечание, один из братьев уже вмешался, пытаясь остановить назревающий скандал, уже переходящий границы.

— Маттиас, прекрати, пожалуйста. Сомневаюсь, что Этьен не станет стараться ради счастья нашей принцессы.

Но эти слова лишь подлили масла в огонь. Маттиас откинулся на спинку стула и скрестил руки на груди, продолжая с подозрением рассматривать Этьена.

— Да вы его совсем не знаете! Он наверняка с ней только из-за денег. Сам-то по крови аристократ, а для полноценной жизни аристократа ему не хватает только одного — денег. А где найти быстрые деньги? Правильно. Жениться на богатенькой наивной дурочке.

Последние слова повисли в комнате тяжёлой, неприятной тишиной. Этьен замер, будто его ударили. Он не ожидал услышать подобного, тем более от человека, который едва познакомился с ним. Богатство Элоизы никогда не было для него причиной находиться рядом с ней. Более того, сама мысль о том, чтобы жить за счёт будущей жены, казалась ему унизительной. Он слишком хорошо знал цену собственному труду и совершенно не собирался становиться нахлебником семьи Элоизы. Юноша уже открыл рот, намереваясь спокойно, насколько это было возможно, возразить, однако не успел произнести ни слова.

Элоиза резко поднялась со своего места. Она закрыла лицо обеими руками, словно больше не могла смотреть ни на братьев, ни на родителей, ни на Этьена, а затем почти бегом направилась к двери. Её плечи дрожали, и когда она уже переступала порог, до присутствующих донёсся её сорвавшийся от обиды голос:

— Почему в самый важный и счастливый момент моей жизни ты всё испортил?!

— Элоиза! — Этьен вскочил следом.

Он едва успел сделать шаг, как отец девушки крепко схватил его за руку и властно вернул на место.

— Не беспокойся, Этьен. Маттиас сейчас встанет и пойдёт просить прощения у сестры.

— Почему я должен?!

Отец медленно повернул к сыну голову. В его взгляде уже не осталось ни следа прежней мягкости.

— Потому что сейчас ты хорошо подумаешь над своим поведением, поймёшь свою ошибку и пойдёшь извиняться за грубые слова. То, что произошло, могло бы коснуться каждого из вас. Элоиза сделала свой выбор, и вместо того чтобы поддержать сестру и хотя бы попытаться узнать её избранника поближе, вы прицепились к его материальному положению. Для молодого человека, который рано остался сиротой, Этьен неплохо образован, воспитан и ведёт себя вполне достойно. А вот вашим поведением я недоволен.

Маттиас опустил взгляд, но явно не собирался так легко признавать свою неправоту.

— Но отец...

— Никаких «но». Маттиас сейчас найдёт Элоизу, вернёт её сюда, а затем вы все извинитесь перед сестрой и Этьеном за своё поведение. После этого мы продолжим чаепитие и знакомство уже в более дружелюбной атмосфере. Я ясно выразился?

— Понятно, — недовольно фыркнул Маттиас.

Он поднялся из-за стола и, бросив на Этьена последний подозрительный взгляд, вышел из комнаты вслед за сестрой.

Этьен проводил его глазами, после чего тоже поднялся, не скрывая тревоги.

— Но мне кажется, я должен её найти и...

— Этьен, всё в порядке, — спокойно остановил его отец Элоизы. — Наша дочь знает, что делает.

Мужчина вдруг слегка улыбнулся и подмигнул юноше, словно между ними существовало какое-то понятное только им двоим знание. Этьен несколько секунд смотрел на него с неподдельным недоумением, совершенно не понимая, почему отец девушки выглядит настолько уверенно. Однако тревога всё равно не отпускала его. Где-то за дверью сейчас находилась Элоиза, расстроенная и плачущая, а он оставался сидеть за столом в окружении её семьи и совершенно не представлял, чем закончится этот вечер.

Маттиас обыскал едва ли не всю Академию Сесиль, прежде чем наконец обнаружил сестру. Элоиза сидела прямо на заснеженной дорожке, поджав под себя ноги и спрятав лицо в ладонях. Её золотистые волосы намокли от снега, лёгкое платье совершенно не предназначалось для прогулок в такую погоду, а плечи содрогались от рыданий. На мгновение Маттиас просто застыл, не веря собственным глазам, а затем стремительно бросился к ней.

— Элоиза! Элоиза, вставай немедленно!

Девушка даже не подняла головы, поэтому Маттиасу пришлось самому подхватить её под руки. На ходу он стянул с себя парадный камзол и набросил его на плечи сестры, стараясь как можно лучше укрыть её от пронизывающего ветра, после чего почти силой потащил обратно к Академии.

— Ты совсем дурочка? О чём ты только думаешь?! Заболеешь же!

— Если вы не одобряете Этьена, то и жизни мне нет!

Маттиас тяжело вздохнул, глядя на сестру, которая выглядела так, словно действительно была готова провести всю ночь под снегом лишь ради доказательства собственной любви.

— Ты перечитала романов... Я попрошу родителей хотя бы на время оградить тебя от библиотеки.

— Ох, Маттиас!

Элоиза вдруг снова разрыдалась и бросилась брату на шею. Маттиас едва удержался на ногах, но всё-таки обнял её, придерживая за плечи, пока девушка всхлипывала у него на груди.

— За что же вы так с нами? Мы любим друг друга! Так любим, что я лучше умру здесь, в снегу, чем буду жить без любви, но в роскоши!

Она попыталась отстраниться, словно собираясь снова вырваться наружу, однако Маттиас крепко удержал её, даже не собираясь предоставлять сестре возможность повторить свой безумный поступок.

— Всё, всё, артистка. Успокойся. Выйдешь ты замуж за своего Этьена. Родители, как я погляжу, тоже не против.

Элоиза тут же подняла на него заплаканные глаза.

— А мои братья? Мои родненькие братики, которых я тоже безмерно люблю... Они против! И это разбивает мне сердце!

— Ох, Дева Мария... Элоиза, не против мы. Всё. Никто тебя от него не собирается отрывать. А теперь пойдём, пока ты действительно не превратилась в ледяную статую. Ты вся продрогла.

— Как не против? Против же...

— Я шафером на свадьбе буду, если захочешь. Пойдём.

Элоиза на несколько секунд замерла, словно не ожидала услышать подобного признания.

— Правда?

— Правда.

Девушка снова прижалась к брату, продолжая всхлипывать и время от времени вытирая слёзы ладонями. Маттиас покачал головой, укутал её своим камзолом плотнее и повёл обратно к зданию Академии. Он был совершенно уверен, что наконец успокоил сестру и вернул её к здравому рассудку. Однако, спрятав лицо у него на плече, Элоиза позволила себе едва заметно улыбнуться. На губах её появилась маленькая, почти торжествующая улыбочка: похоже, всё получилось даже лучше, чем она рассчитывала.

Когда Маттиас наконец сумел вернуть сестру в комнату, едва дверь закрылась за ними, вся семья мгновенно пришла в движение. Мать первой бросилась к Элоизе, принялась растирать её ледяные пальцы и с тревогой осматривать мокрые волосы, пока остальные братья наперебой пытались выяснить, как она вообще додумалась выйти на улицу в такую погоду и почему никто не остановил её раньше. Отец, сохраняя внешнее спокойствие, распорядился принести сухую одежду, дополнительные одеяла и горячую воду, а Маттиас тем временем помог сестре снять промокшие туфли и осторожно усадил её ближе к камину. В комнате мгновенно стало тесно от людей, голосов и заботы, и Элоиза, ещё несколько минут назад рыдавшая на снегу, теперь оказалась в самом центре семейного внимания.

Этьен всё это время стоял неподалёку, не решаясь вмешиваться, пока наконец не заметил, как девушка начала дрожать сильнее. Тогда он подошёл к ней, взял лежавшее на спинке кресла мягкое шерстяное одеяло и осторожно укутал Элоизу, следя, чтобы ткань полностью закрыла её плечи. После этого он поставил перед ней чашку с горячим чаем и присел рядом, не сводя с неё обеспокоенного взгляда. Элоиза благодарно обхватила ладонями чашку, согревая пальцы о фарфор, и едва заметно улыбнулась ему. Одного этого оказалось достаточно, чтобы Этьен наконец немного успокоился.

Родители наблюдали за ними молча, а затем отец перевёл взгляд на сыновей. Его выражение лица не оставляло никаких сомнений: продолжать семейную драму он не собирался. Мужчина медленно обвёл взглядом каждого из них, задержавшись на Маттиасе дольше остальных, и после этого в комнате установилась такая тишина, что стало слышно потрескивание дров в камине.

Братья переглянулись. Никому из них явно не хотелось первым признавать свою неправоту, однако спорить с отцом они не стали. Один за другим они подошли к сестре и извинились за сказанные слова, признав, что были слишком резки и несправедливы к Этьену. Их извинения звучали по-разному: кто-то говорил совершенно искренне, кто-то явно подбирал слова лишь потому, что этого требовал отец, а Маттиас и вовсе выглядел так, словно до сих пор не изменил своего мнения. Но, несмотря на это, каждый из них сделал то, чего от него требовали.

Элоиза, конечно же, не стала долго сердиться. Она быстро простила братьев, особенно после того, как они по очереди начали ворчать о том, что больше никогда не позволят ей выбегать на улицу в одном платье посреди зимы. Вскоре напряжение окончательно спало, и комната вновь наполнилась привычными семейными голосами. А Этьен, сидевший рядом с Элоизой, впервые за весь вечер позволил себе расслабиться. По крайней мере, теперь его уже не воспринимали как чужака, которого необходимо немедленно выгнать из жизни их маленькой принцессы.