Призрачная симфония

Снег уже успел покрыть дорожки Академии. Теоретические экзамены остались позади, и теперь выпускникам оставалось лишь дождаться результатов. История музыки, сольфеджио, теория музыки, контрапункт, история музыкальных инструментов — всё это они изучали на протяжении многих лет и к выпускному курсу знали практически наизусть. Большинство студентов даже не считало необходимым тратить последние недели перед экзаменами на дополнительную подготовку: куда важнее было сохранить силы для практических дисциплин и предстоящих выступлений.

Теперь основное внимание Академии Сесиль было приковано к Рождественскому концерту. В коридорах всё чаще слышались инструменты, из концертного зала почти не доносилась тишина, а преподаватели один за другим просматривали партитуры, вносили последние пометки и заставляли студентов повторять наиболее сложные фрагменты снова и снова. Одновременно приближался и родительский день — событие, которого многие ждали с нетерпением, а некоторые, напротив, предпочитали бы вовсе избежать. Для выпускников это была последняя возможность выступить перед родными в стенах Академии, прежде чем экзамены, дипломы и окончание обучения окончательно разделят их дороги.

Сколько бы Шанталь ни приходила к заброшенной аудитории, пробраться внутрь ей так и не удавалось. Дверь неизменно оставалась запертой, а взламывать замки девушка не умела да и не решалась. Иногда ей удавалось лишь перекинуться с Жаном несколькими словами, стоя по разные стороны двери: рассказать, как прошёл день, пожаловаться на очередную неудачную репетицию или просто поделиться тем, что давно не давало покоя. С Элоизой они всё ещё не разговаривали, и потому призрак постепенно стал для Шанталь единственным человеком, рядом с которым она могла позволить себе не держать лицо и не делать вид, будто всё в порядке.

С фортепиано дела тоже обстояли далеко не лучшим образом. Без полноценных занятий Шанталь почти не продвигалась вперёд и вскоре с горечью заметила, что её навыки остались примерно на том же уровне, что и прежде. Она уже почти смирилась с мыслью, что на экзамене получит минимальный балл, лишь бы набрать достаточно для выпуска. Ей было неприятно это признавать, особенно после всех ночных занятий, но реальность оказалась слишком упрямой. Жан, однако, не позволял ей окончательно опустить руки. Даже из-за запертой двери он продолжал поддерживать её, убеждая не отказываться от того, чего она уже добилась. По ночам его мелодии по-прежнему звучали в пустующей аудитории, то тихие и задумчивые, то стремительные и требовательные, словно сами ноты напоминали Шанталь о том, что остановиться сейчас — значит предать всё то, ради чего она столько старалась.

Элоиза тем временем всё сильнее отдалялась от учёбы. Их ссора так и не была разрешена, а девушка, казалось, почти полностью погрузилась в собственный маленький мир, где главным человеком теперь стал Этьен. Она всё чаще пропускала занятия, находя возможность провести лишний час рядом с возлюбленным, и постепенно перестала переживать из-за накопившихся прогулов. Сам Этьен относился к этому куда серьёзнее и не раз пытался убедить её не пренебрегать Академией, однако Элоиза уже всё решила для себя. Ей казалось, что впервые в жизни у неё появилось нечто, ради чего действительно хотелось нарушать правила.

Пьер, напротив, почему-то всё чаще оказывался в поле зрения Шанталь. Они могли случайно встретиться в коридоре, пересечься на занятиях или одновременно оказаться в столовой, и почти каждый раз девушка ловила на себе его взгляд. Порой он смотрел всего несколько секунд, а стоило Шанталь повернуть голову, как тут же отворачивался, словно вовсе не интересовался происходящим. С каждым новым столкновением это начинало раздражать её всё сильнее. Шанталь не могла понять, чего он добивается: собирается ли Пьер наконец заговорить с ней, хочет ли снова найти какую-нибудь мелочь, за которую можно будет её унизить, или же за этими взглядами скрывалось что-то совсем другое. Но спрашивать напрямую она не собиралась. После всего произошедшего ей совершенно не хотелось первой протягивать ему руку.

Студенты весело украшали банкетный зал, превращая ещё недавно строгую и почти официальную комнату в настоящее рождественское убежище. Под потолком развешивали гирлянды из еловых ветвей, на высоких окнах закрепляли красные ленты и золотистые украшения, а несколько младших студентов, забравшись на стремянки, пытались водрузить на вершину пышной зелёной ёлки большую звезду. Кто-то из старшекурсников следил за тем, чтобы свечи стояли ровно, кто-то спорил о том, куда лучше повесить очередной венок, а особо голосистые уже вовсю напевали знакомые рождественские песни, совершенно не заботясь о том, насколько далеко их слышно. Вскоре к голосам присоединились инструменты: один из студентов взял скрипку, другой сел за небольшой рояль, а ещё несколько музыкантов подхватили мелодию, превратив обычную подготовку к празднику в почти импровизированный концерт.

Шанталь тоже не смогла остаться в стороне. Работая над украшением одной из ветвей, она тихонько напевала себе под нос знакомую с детства мелодию, время от времени прислушиваясь к тому, как её подхватывают остальные.

Вокруг царил такой тёплый и беззаботный шум, что на несколько минут девушка почти забыла обо всём остальном: о предстоящих экзаменах, о запертой аудитории, о своих неудачах за роялем и даже о ссоре с Элоизой. Но стоило ей поднять взгляд на украшенную ёлку, как внутри неприятно кольнуло. Следующее Рождество уже не будет таким. В следующем году она окажется где-то далеко отсюда, среди незнакомых людей и новых стен, а эти коридоры, голоса друзей, запах хвои и тихий звон украшений останутся лишь воспоминанием. Мысль была совершенно естественной, но почему-то от неё стало тоскливо, словно праздник, который ещё даже не начался, уже понемногу прощался с ней.

Именно в этот момент в зале раздался до боли знакомый голос, и Шанталь невольно замерла, ещё не успев повернуться. Элоиза появилась в дверях с той самой лучезарной улыбкой, которая когда-то неизменно заставляла её саму улыбаться в ответ. Впрочем, сегодня девушка была не одна. Элоиза держала кого-то за руку и уверенно вела за собой, словно совершенно не замечала десятков любопытных взглядов, обратившихся в её сторону. Только когда они подошли ближе, Шанталь смогла разглядеть второго человека и едва заметно напряглась: рядом с Элоизой шёл Этьен, а в руках он осторожно нёс большую плетёную корзину, доверху наполненную аккуратно сложенным печеньем.

Шанталь прежде никогда не видела их вместе вот так. Не мельком в коридоре, не случайно на расстоянии, а рядом, настолько естественно и спокойно, будто они давно привыкли появляться друг возле друга. Этьен выглядел немного смущённым от всеобщего внимания, тогда как Элоиза, напротив, совершенно не стеснялась его присутствия. Она что-то сказала ему, после чего юноша едва заметно улыбнулся, и девушка тут же довольно рассмеялась. Между ними было что-то настолько очевидное, что Шанталь на мгновение забыла даже о собственных руках, продолжавших держать ветку с рождественскими украшениями.

Она медленно перевела взгляд с Этьена на Элоизу, а затем — туда, где обычно находился Пьер. Мысль пришла сама собой и сначала показалась почти нелепой. Если хорошенько подумать, Этьен практически никогда не появлялся на публике. Более того, в последнее время Элоиза не проявляла к Пьеру никакого особенного интереса. Она могла поговорить с ним на занятиях, поздороваться в коридоре или обменяться парой любезностей, но ничего похожего на ту заинтересованность, которую Шанталь когда-то так легко приписала ей, не было.

Девушка почувствовала, как внутри неприятно холодеет. Перед глазами вдруг всплыла та самая картина, которую она видела тем вечером: Элоиза выходит из комнаты Пьера, улыбается кому-то, кто остался внутри, а затем оказывается в чьих-то объятиях. Тогда Шанталь не дала себе ни единого шанса усомниться в собственных выводах. Ей было больно, она была обижена и слишком быстро решила, что всё поняла. Теперь же, глядя на Этьена, который осторожно поставил корзину на стол и тут же получил от Элоизы благодарную улыбку, она впервые позволила себе подумать о другой возможности.

А если она ошиблась?

От этой мысли сердце болезненно сжалось. Шанталь вдруг стало почти физически тяжело от осознания того, насколько поспешно она могла обвинить лучшую подругу в предательстве. Она вспомнила собственные слова, сказанные Элоизе в коридоре, её слёзы, растерянность и то, как быстро Шанталь отвернулась, не позволив подруге ничего объяснить. Тогда ей казалось, что она защищает собственное достоинство, а теперь всё это вдруг начало выглядеть совершенно иначе.

Однако Шанталь не стала ни к кому подходить и ничего не спросила. Она лишь опустила взгляд на украшение в своих руках и продолжила работу, стараясь сделать вид, будто происходящее её совершенно не интересует. Пока что это было всего лишь подозрение, а не доказательство. Она могла снова ошибаться, а после всего случившегося меньше всего на свете хотела вновь броситься к Элоизе с обвинениями, основанными на собственных догадках. Поэтому девушка решила молчать и наблюдать. Если между Элоизой и Этьеном действительно что-то было, рано или поздно это станет очевидно само собой.

Когда последние украшения заняли свои места, а банкетный зал наконец приобрёл законченный праздничный вид, студенты начали постепенно расходиться. Кто-то ещё задерживался у ёлки, обсуждая, как лучше расставить свечи и цветы, кто-то собирал оставшиеся ленты и коробки с украшениями, а самые уставшие уже торопились в общежитие, мечтая поскорее добраться до своих кроватей. Элоиза покинула зал вместе с Этьеном и Пьером, о чём-то оживлённо разговаривая с ними по дороге. Шанталь проводила их взглядом, но не стала придавать этому особого значения. После всего, что она успела надумать, ей хотелось хотя бы сегодня не искать скрытый смысл в каждом движении подруги.

Она задержалась ещё ненадолго, помогая убрать со столов остатки упаковочной бумаги и украшений, после чего тоже вернулась в свою комнату. За окном уже окончательно сгустилась ночь, и в тёмном стекле отражалось лишь слабое пламя свечи, которую Шанталь зажгла перед тем, как лечь. Усталость постепенно брала своё, вытесняя тревожные мысли и заставляя веки тяжелеть. Девушка ещё некоторое время лежала, глядя в потолок и вспоминая сегодняшний вечер, а затем всё-таки позволила себе закрыть глаза. Заснула она уже ближе к полуночи — непривычно рано для той, чьи ночи когда-то почти целиком принадлежали музыке, роялю и тихому голосу призрака из заброшенной аудитории.

***

Утро в Академии Сесиль началось необычно рано. Даже те студенты, которые обычно до последней минуты не желали покидать постель, в этот день просыпались раньше будильника, словно само предвкушение предстоящей встречи не позволяло им продолжать спать. В коридорах общежития с самого рассвета слышались торопливые шаги, хлопки дверей и приглушённые голоса. Кто-то бегал из комнаты в комнату, одалживая у соседей заколки или перчатки, кто-то в последний момент пытался найти спрятанные в шкафу начищенные туфли, а особо ответственные выпускники по нескольку раз проверяли, всё ли в порядке с их парадной формой. Академия, обычно оживавшая постепенно, будто нехотя, сегодня проснулась мгновенно и вся сразу.

Шанталь, как и многие другие девушки, долго стояла перед зеркалом, приводя себя в порядок. Волосы пришлось расчесывать особенно тщательно: непослушные пряди никак не желали ложиться так, как хотелось, и несколько раз она распускала причёску, прежде чем наконец осталась довольна результатом. Парадная форма сидела строже обычной, воротник был застёгнут до последней пуговицы, а на груди аккуратно лежала лента Академии. В этот день хотелось выглядеть безупречно. Не только перед родителями — перед преподавателями, друзьями, младшими студентами и всеми, кто будет смотреть на выпускников как на почти состоявшихся музыкантов.

По всей Академии происходило примерно то же самое. В комнатах девочек пахло духами, пудрой и свежевыстиранной одеждой, юноши торопливо приглаживали волосы и проверяли, достаточно ли хорошо начищены их ботинки.

Даже самые строгие преподаватели в этот день смотрели на происходящее с едва заметной улыбкой, понимая, что вмешиваться бессмысленно. Родительский день был одним из тех редких событий, когда Академия на несколько часов переставала принадлежать только ученикам и преподавателям.

К полудню последние приготовления почти завершились. В главном холле всё выглядело торжественно и аккуратно: отполированный пол блестел в свете высоких окон, на стенах висели рождественские венки, а возле входа поставили несколько больших ваз с еловыми ветвями. Преподаватели то и дело выглядывали наружу, поглядывая на дорогу. Студенты старались держаться спокойно, но их выдавали слишком быстрые движения и постоянные взгляды в сторону ворот. Каждый ожидал именно свою карету.

Первым изменился ветер. До этого утро оставалось лишь холодным и пасмурным, но теперь над двором пронёсся резкий порыв, заставивший голые ветви деревьев тревожно зашуметь. Несколько студентов, стоявших возле окон, тут же прижались к стеклу. С неба упали первые редкие снежинки. Они едва заметно кружились в воздухе, таяли на каменных ступенях и цеплялись за ветви, но спустя несколько минут их становилось всё больше. Снег пока не шёл по-настоящему, лишь мелко порошил, однако от этого вид за окнами становился ещё более праздничным. Серое небо постепенно скрывало последние краски осени, а дорожки перед Академией покрывались тонким белым слоем.

Первый экипаж показался у ворот вскоре после полудня. Его колёса с хрустом прошли по свежему снегу, после чего кучер остановил лошадей прямо перед главным входом. Студент, ожидавший свою семью, мгновенно преобразился: ещё секунду назад он нервно расхаживал по холлу, а теперь расправил плечи, поправил воротник и поспешил наружу. Дверца кареты открылась, и на ступени показалась пожилая женщина в тёплом дорожном пальто. Она едва успела ступить на землю, как юноша уже бросился ей навстречу. Следом появился его отец, которого сын встретил уже спокойнее, но не менее радостно. Они обнялись прямо под снегом, совершенно забыв о том, что на них смотрят из окон десятки людей.

После этого прибытие семей стало почти непрерывным. Одна карета сменяла другую, затем у ворот начали появляться экипажи, запряжённые двумя лошадьми, а чуть позже — более дорогие закрытые экипажи, владельцы которых явно не привыкли путешествовать в тесноте и холоде. Из каждого выходили разные люди, и вместе с ними в Академию будто проникали маленькие кусочки чужой жизни. Где-то родители с гордостью расспрашивали преподавателей об успехах своего ребёнка, где-то отец первым делом осматривал форму сына и недовольно поправлял съехавшых галстук, а где-то мать не могла перестать обнимать дочь, словно за несколько месяцев разлуки та успела превратиться из ребёнка во взрослую женщину.

Некоторые семьи приезжали шумно, занимая собой половину холла. Родственники перебивали друг друга, смеялись, расспрашивали о друзьях и преподавателях, приносили корзины с домашней едой и небольшие подарки. Другие, напротив, появлялись почти бесшумно. Студент встречал родителей у дверей, коротко приветствовал их, забирал дорожные вещи и уже через несколько минут вёл по коридорам Академии, рассказывая о предстоящем концерте. Были и те, кто приехал целой семьёй: с младшими братьями и сёстрами, которые с восторгом разглядывали огромные портреты знаменитых музыкантов и пытались представить, что однажды сами смогут учиться в этих стенах.

За окнами снег становился гуще. Белые хлопья уже не исчезали сразу после падения на землю, а ложились тонким покрывалом на дорожки, крыши и ветви деревьев. Двор постепенно становился белым, и подъезжающие экипажи оставляли на снегу тёмные следы, которые тут же начинало заносить новой порцией снега.

Двери в зал распахнулись, и в помещение уверенной, почти торжественной походкой вошли супруги в сопровождении семерых златовласых сыновей. Их появление мгновенно привлекло внимание окружающих: мальчики и юноши, отличавшиеся друг от друга возрастом, ростом и выражением лиц, держались рядом с родителями, перебрасываясь между собой короткими шутливыми репликами и то и дело переглядываясь. Было заметно, что для них приезд в Академию был не просто формальным визитом к сестре — вся семья словно действительно собиралась провести этот день вместе.

Едва переступив порог, родители принялись оглядывать зал, пытаясь найти среди многочисленных студентов свою дочь. Семеро братьев тут же присоединились к поискам, разойдясь в разные стороны и заглядывая за спины других учеников. Кто-то приподнимался на носки, кто-то всматривался в лица девушек, а один из младших даже попытался заглянуть за украшенную рождественскими ветвями колонну, словно Элоиза могла каким-то образом спрятаться там. Их беспокойство было настолько искренним и трогательным, что несколько студентов невольно улыбнулись, наблюдая за этой суматохой.

Элоиза, заметившая родных почти сразу, не стала заставлять их ждать. Её лицо мгновенно озарилось совершенно особенной улыбкой — не той светской и немного кокетливой улыбкой, которую она так легко дарила знакомым, а искренней, почти детской радостью, которую невозможно было сыграть.

— Мамочка! Папа!

Она бросилась им навстречу, забыв обо всех приличиях и о том, что вокруг находились преподаватели и другие студенты. Мать едва успела раскрыть руки, как дочь уже оказалась в её объятиях. Женщина крепко прижала Элоизу к себе, погладила по волосам и несколько раз поцеловала в висок, будто хотела убедиться, что дочь действительно стоит перед ней. Элоиза рассмеялась, обнимая её в ответ и утыкаясь лицом в знакомое тёплое плечо, а затем отстранилась лишь для того, чтобы тут же оказаться в объятиях отца.

Отец встретил дочь с широкой улыбкой и крепко обнял её, несколько раз похлопав по спине. В его взгляде читалась такая неподдельная гордость, что Элоиза на мгновение даже смутилась. Он внимательно осмотрел её с головы до ног, поправил выбившуюся из причёски светлую прядь и с тихим смешком заметил, что его маленькая девочка стала совсем взрослой. Элоиза тут же возмущённо рассмеялась и обняла его ещё крепче, совершенно не желая признавать очевидное.

Но долго оставаться только с родителями ей не позволили братья. Один за другим они окружили сестру, перебивая друг друга и наперебой пытаясь привлечь её внимание. Старшие обменялись с ней крепкими объятиями и шуточными упрёками за то, что она стала слишком редко писать домой, младшие буквально повисли на ней, требуя рассказать обо всём, что произошло в Академии за время их разлуки. Один из братьев потрепал Элоизу по волосам, за что тут же получил лёгкий удар по руке, другой принялся расспрашивать, правда ли она выступит на рождественском концерте, а самый младший просто молча прижался к её боку, словно за прошедшие месяцы успел соскучиться больше всех.

Элоиза смеялась и пыталась отвечать всем сразу. Рядом с семьёй она снова становилась просто дочерью и младшей сестрой — любимой, немного избалованной вниманием, но искренне любящей своих родных. Она поправляла воротники братьев, спрашивала, как прошли их последние недели, интересовалась учёбой младших и тут же начинала смеяться, когда один из старших рассказывал очередную семейную историю. Даже поступивший в этом году в Академию Сесиль мальчик не смог сдержаться и начал рассказывать, как проходят его каникулы дома.

Родители смотрели на происходящее с тихой улыбкой, не вмешиваясь в этот хаос. Мать время от времени касалась плеча дочери или приглаживала её волосы, а отец с нескрываемой гордостью наблюдал за детьми. В их семье не было необходимости доказывать любовь громкими словами. Она проявлялась в самых простых жестах: в том, как братья помнили любимые сладости Элоизы, как мать сразу заметила, что дочь немного похудела, как отец первым делом спросил не об оценках, а о том, хорошо ли она себя чувствует.

Для Элоизы эти люди были её домом. Академия могла быть величественной, музыка — её страстью, а впереди могли ждать сцены, выступления и взрослая жизнь, но рядом с ними она всё ещё чувствовала себя той самой маленькой девочкой, которую когда-то провожали на первые занятия и которой всей семьёй аплодировали после каждого, даже самого незначительного выступления.

— У меня для вас всех есть просто умопомрачительные новости! — Элоиза наконец вырвалась из объятий братьев, но тут же снова оказалась в центре всеобщего внимания. Она сияла так, словно едва могла удержать в себе переполнявшую её радость. — Мама, папа, вы даже не представляете, какие! Самые прекрасные и чистые мои желания наконец-то начинают сбываться! Я так долго этого ждала!

Один из старших братьев, заметив её восторг, лукаво прищурился и с нарочито серьёзным видом скрестил руки на груди.

— Неужели уже известны твои оценки за экзамены?

— И неужели они хорошие? — тут же подхватил другой, явно решив не упускать возможности подразнить сестру.

Элоиза демонстративно закатила глаза, хотя уголки её губ предательски дрогнули в улыбке.

— Очень смешно. Нет, конечно! — она покачала головой, после чего на мгновение прижала ладони к груди. — Это связано с моей давней мечтой. С той самой, о которой я вам столько рассказывала.

Несколько братьев переглянулись. Отец чуть приподнял брови, а мать внимательно посмотрела на дочь, уже начиная догадываться, к чему ведёт этот разговор.

— Неужели замуж собралась? — наконец предположил один из братьев, и в его голосе прозвучала такая откровенная насмешка, что Элоиза мгновенно залилась румянцем.

Она закивала, и вся её семья словно одновременно застыла на месте. Несколько секунд никто не произносил ни слова. Даже самые младшие братья, ещё недавно вертевшиеся вокруг сестры, притихли и теперь с нескрываемым любопытством смотрели на неё.

— Ну... — Элоиза слегка смутилась, но совершенно не потеряла своего восторга. — Точнее, самого предложения ещё не было. Но мы любим друг друга! И я уверена, что он обязательно возьмёт меня в жёны.

— Подожди, подожди... — отец наконец поднял ладонь, останавливая поток её слов. На его лице появилась смесь удивления и растерянности. — Ты сейчас не шутишь?

— Абсолютно!

— Но ты хотя бы закончишь Академию? — осторожно поинтересовалась мать. В её голосе не было ни осуждения, ни тревоги, только искреннее желание убедиться, что дочь не собирается принимать важное решение слишком поспешно.

— Посмотрим, — Элоиза пожала плечами, будто речь шла о чём-то совершенно незначительном. — Не думаю, что у меня есть шанс с треском провалиться. В конце концов, я столько лет училась музыке. Так что не переживайте за это. Пойдёмте лучше! Я вас с ним познакомлю.

— Он тоже приехал? — переспросил один из братьев.

— Конечно. Он здесь, в Академии Сесиль.

— Один из студентов? — уточнил отец.

Элоиза на мгновение замерла, а затем с немного хитрой улыбкой покачала головой.

— Нет... не совсем.

Любопытство в глазах семьи стало только сильнее. Элоиза уже начала увлекать родных за собой к выходу из зала, не оставляя им практически никакой возможности задать дополнительные вопросы.

— Он не студент Академии, но очень образованный и воспитанный молодой человек, — продолжила она, идя по коридору и едва сдерживая улыбку. — И вообще, вы сразу поймёте, почему я его люблю. Он должен быть в моей комнате. Пойдёмте скорее!

— В твоей комнате...?

Элоиза лишь рассмеялась и продолжила вести их вперёд, оставляя после себя целую вереницу удивлённых родственников. Она была настолько уверена в своём счастье, что совершенно не замечала ни недоумённых взглядов братьев, ни растерянности родителей. Для неё существовало только одно: наконец-то настал день, когда она сможет представить семье человека, которого так любила.

Шанталь наблюдала за этой сценой чуть поодаль, стараясь сохранить на лице спокойное выражение, однако внутри всё болезненно сжималось. Она не могла не завидовать Элоизе — не её красивой семье, не семерым братьям и даже не тому восторгу, с которым её родители встретили дочь, а той простой, почти невероятной для самой Шанталь близости, которая существовала между ними. В семье Элоизы любовь не приходилось заслуживать, выпрашивать или угадывать по редким проявлениям нежности. Её дарили легко и естественно: в объятиях, в заботливых вопросах, в шутках, в прикосновениях, в том, как каждый член семьи искренне радовался возвращению другого. Шанталь никогда не знала ничего подобного. Особенно далека от неё всегда была фигура отца — строгого, требовательного, привыкшего видеть в дочери не столько ребёнка, которого хотелось бы защитить, сколько будущую женщину, чью жизнь необходимо устроить согласно собственным представлениям. Где-то глубоко внутри Шанталь всё равно жила девочка, которая мечтала о совершенно другой семье: большой, шумной, полной смеха, где братья и сёстры спорят из-за пустяков, родители обнимают детей без всякой причины, а возвращение домой всегда означает возвращение туда, где тебя любят. Она понимала, что эта мечта, вероятно, так и останется мечтой, и от этого становилось особенно горько.

Шанталь даже не была уверена, хочет ли сейчас видеть собственных родителей. Конечно, она их любила — разве можно было совсем не любить тех, кто дал тебе жизнь? Но рядом с этой любовью давно существовало слишком многое: страх, привычка к одиночеству, желание заслужить одобрение отца и бесконечное ощущение, что какой бы хорошей она ни стала, этого всё равно окажется недостаточно. Наверняка встреча не принесёт ей той радости, которую несколько минут назад она видела на лице Элоизы. Возможно, ей даже придётся заставить себя улыбнуться. Эта мысль больно кольнула, и Шанталь уже хотела отвернуться от окна, когда внезапно заметила движение за стеклом. Ей показалось, будто весь шум вокруг на мгновение отдалился, словно зал действительно погрузился в тишину. Разговоры продолжались, кто-то смеялся, по коридору пробежали несколько младших студентов, но Шанталь почти перестала их слышать. За окном медленно остановился знакомый экипаж, колёса которого оставили на свежем снегу две глубокие тёмные полосы. Девушка застыла, не сводя взгляда с дверцы, которая вот-вот должна была открыться. Её родители приехали.

Шанталь тяжело вздохнула и, собравшись с духом, направилась навстречу родителям. Она заранее приготовилась к этой встрече, мысленно перебирая возможные замечания отца и представляя, как мать будет стоять рядом, привычно храня молчание и лишь изредка бросая на неё виноватые взгляды. Девушка сложила руки перед собой, стараясь держаться ровно и достойно, хотя внутри уже появилось неприятное напряжение. Чем ближе она подходила, тем сильнее хотелось развернуться и снова спрятаться среди студентов, но отступать было поздно. Мужчина уже заметил дочь и направился к ней вместе с супругой, не ускоряя шага и не проявляя особой радости от встречи.

— Матушка, отец... Добро пожаловать. Я рада Вас видеть. Как прошла дорога?

Отец даже не улыбнулся. Он скользнул по дочери внимательным взглядом, словно первым делом оценивал не то, как сильно она выросла за время разлуки, а насколько хорошо сидит форма и не выглядит ли она уставшей.

— Шанталь, ты же сама видишь, какая на улице погода. Неужели непонятно, каким будет мой ответ на этот вопрос? — сухо произнёс он. — Было бы лучше, если бы ты уже давно бросила эту глупую затею и наконец сосредоточилась на действительно важных вещах.

Шанталь едва заметно сжала пальцы, но заставила себя сохранить спокойное выражение лица. Она ожидала чего-то подобного, однако от этого услышать слова отца было не менее неприятно. Рядом стояла мать, как всегда тихая и покорная, и лишь виновато улыбнулась дочери, будто хотела этим заменить все те слова поддержки, которые не решалась произнести вслух.

— Мог бы и не приезжать, я тебя не заставляла... — едва слышно пробормотала Шанталь, опустив взгляд.

— Что ты сказала?

Девушка тут же подняла глаза и слегка качнула головой.

— Ничего.

Отец ещё несколько секунд смотрел на неё, словно пытался решить, стоит ли продолжать разговор, а затем неожиданно пожал плечами. Видимо, сегодня он был настроен благодушнее обычного — по крайней мере, настолько, насколько вообще позволял ему его характер.

— Но ты не беспокойся. Раз уж ты так сильно хочешь этот диплом, получай его. Разумеется, если сумеешь. А твою личную жизнь я уже давно устроил.

Шанталь нахмурилась, не сразу понимая смысл сказанного.

— То есть...?

— Я уже пообещал тебя одному своему знакомому, — совершенно буднично ответил отец, будто сообщал о какой-то давно решённой хозяйственной мелочи. — Мужчина он солидный, строгий. Тебя, непутёвую, быстро под себя перевоспитает. Ему всего тридцать шесть лет, так что успеете пожить долго и счастливо.

На несколько секунд Шанталь перестала слышать всё вокруг. Взгляд застыл на лице отца, но слова больше не складывались в связную мысль. Тридцать шесть. Замуж. Пообещал. Перевоспитает. Она будто пыталась осознать каждое из этих слов по отдельности, но вместе они никак не желали укладываться в голове. Ей шестнадцать. Ей шестнадцать, и она только собиралась закончить Академию, только начинала верить, что действительно способна стать музыкантом, только-только научилась самостоятельно принимать решения о собственной жизни. А отец уже распорядился этой жизнью за неё, не спросив даже, хочет ли она когда-нибудь видеть этого человека.

Она почувствовала, как холодеют пальцы. В груди что-то сдавило настолько сильно, что стало трудно сделать полноценный вдох. Шанталь хотела возразить, хотела сказать, что не выйдет замуж за человека, которого никогда прежде не видела, хотела напомнить отцу, что она не вещь, которую можно кому-то пообещать, но ни одно слово не сорвалось с губ. Впервые за долгое время ей стало по-настоящему страшно не из-за экзаменов, не из-за ошибок, не из-за Пьера и даже не из-за того, что она может потерять музыку. Страшно стало от мысли, что её собственная жизнь уже могла быть расписана кем-то другим до последней ноты.

Отец, не заметив или не пожелав заметить перемены в лице дочери, поправил перчатки и направился дальше, сопровождаемый супругой. Мать на мгновение задержалась возле Шанталь, словно хотела что-то сказать, но лишь тихо коснулась её руки и поспешила вслед за мужем. Через несколько секунд родители уже смешались с другими гостями, оставив девушку одну посреди шумного зала.

Шанталь продолжала стоять на месте, не двигаясь и глядя им вслед. Вокруг снова звучали голоса, смех, шаги, музыка, но всё это теперь казалось каким-то далёким и ненастоящим. Ей вдруг стало невыносимо тесно в собственной форме, словно застёгнутый до самого горла воротник превратился в петлю. Она медленно опустила руки.

Двери зала вновь распахнулись, но на этот раз появление гостей больше напоминало не семейный визит, а небольшой торжественный въезд. В помещение сначала вошли слуги, один за другим занося большие плетёные корзины, деревянные ящики и перевязанные лентами коробки. За ними следовали ещё несколько человек с подносами, накрытыми белоснежными салфетками. Судя по тому, с какой осторожностью они несли свои ноши, внутри находилось нечто куда более ценное, чем обычные гостинцы. Последними появились родители Пьера, и даже без представления было понятно, что они привыкли повелевать всей этой процессией.

Его мать представляла собой весьма внушительную женщину с тяжёлой фигурой, которую она, судя по всему, совершенно не собиралась скрывать. На шее, запястьях и пальцах сверкали многочисленные бриллианты, а украшения на её платье поблёскивали при каждом движении, словно она специально подбирала их так, чтобы ни один человек в зале не смог пройти мимо, не заметив их. Отец Пьера, напротив, выглядел сухощавым и собранным: дорогой костюм сидел на нём без единой складки, начищенные ботинки блестели, а часы и запонки недвусмысленно говорили о достатке семьи. Мужчина держался с такой уверенностью, словно всё вокруг принадлежало ему по праву, и лишь едва заметно морщился, когда какой-нибудь слуга проходил слишком близко.

Стоило процессии остановиться, как слуги немедленно принялись разносить приготовленные подарки. Преподавателям достались коробки с дорогими сладостями, корзины с фруктами, редкие сорта чая и другие изысканные угощения, которые явно были приобретены не в ближайшей лавке. Всё происходило быстро и отлаженно: один слуга вручал подарок, другой называл его предназначение, третий уже нёс следующую коробку. Родители Пьера с удовлетворением наблюдали за происходящим, время от времени обменивались взглядами и явно получали удовольствие от того, какое впечатление производит их щедрость.

Однако долго наслаждаться вниманием взрослых мать Пьера не собиралась. Её взгляд наконец остановился на сыне, стоявшем среди остальных выпускников, и лицо женщины мгновенно преобразилось. На нём появилась широкая, почти сияющая улыбка, а голос разнёсся по залу так громко, что несколько студентов невольно обернулись.

— Пьер! Наш мальчик!

Женщина направилась к нему, раскинув руки, и уже через несколько мгновений крепко обнимала сына прямо на глазах у всех. Она несколько раз поцеловала его в щёки, поправила воротник его формы и принялась восторженно рассказывать окружающим, каким замечательным юношей он вырос и как много семья им гордится. Отец тут же присоединился к этому представлению, положив руку сыну на плечо и с гордостью заявив, что Пьер всегда был одним из лучших учеников и непременно добьётся больших успехов. В их голосах звучало столько показной гордости, что даже совершенно постороннему человеку становилось неловко от того, насколько старательно родители демонстрировали свои чувства перед публикой.

Пьер улыбался. По крайней мере, внешне. Он позволил матери поправить свой воротник, спокойно выслушал очередную похвалу отца и даже слегка поклонился нескольким преподавателям, когда те заговорили о его успехах. Но за этой безупречной вежливостью скрывалось совсем другое выражение лица. Он слишком хорошо знал своих родителей, чтобы поверить в эту внезапную нежность. Если бы они действительно хотели просто увидеть сына, они бы не привезли с собой половину слуг, не стали бы раздавать преподавателям дорогие подарки и уж точно не устроили бы перед всей Академией подобное представление.

Чем дольше продолжалась эта демонстрация семейной гордости, тем сильнее Пьер напрягался. Он знал: за каждым ласковым словом его матери и каждым одобрительным кивком отца обязательно последует что-нибудь ещё. Похвала никогда не появлялась в его семье просто так.

— Посмотрите только, каким стал наш сын! — с гордостью произнесла мать, обводя взглядом окружающих. — Мы всегда знали, что из него выйдет настоящий мужчина.

Пьер едва заметно напряг челюсть, но продолжил улыбаться. Он уже чувствовал на себе взгляды других студентов и понимал, какое впечатление производит со стороны: успешный молодой аристократ, любимый сын состоятельных родителей, окружённый вниманием и подарками. Наверняка многие сейчас ему завидовали....

— Давайте пройдём к праздничному столу, — предложил юноша, заметив, что там собирается всё больше людей. — Я расскажу вам о своих успехах. Поверьте, мне есть о чём рассказать.