Призрачная симфония

Шанталь, вдоволь наплакавшись и окончательно обессилев от пережитого за этот день, уже направлялась в свою комнату, мечтая лишь о тишине и сне, когда из комнаты Пьера донёсся резкий грохот. Звук был настолько неожиданным и тяжёлым, что девушка невольно остановилась. Казалось, внутри что-то упало и с силой ударилось о пол, после чего послышался скрип мебели и приглушённый голос. Шанталь ещё не успела понять, что происходит, как дверь распахнулась перед самым её лицом, остановившись буквально в нескольких сантиметрах от носа, скрыв её за собой.

— Ты не сын, а позорище! Что значит: «Ваш сын очень хорошо закончил семестр и успешно готовится к выпускным экзаменам»?! Хорошо — это не идеально! Почему мы с матерью должны краснеть из-за тебя?!

Шанталь замерла, услышав голос отца Пьера. В нём не было ни капли той показной гордости, которую мужчина демонстрировал в присутствии преподавателей и других родителей. Теперь за дверью звучала лишь ярость, перемешанная с презрением, и от этого контраста становилось особенно не по себе.

— Милый, я же говорила, надо было больше пороть его в детстве. Теперь уже поздно, — лениво добавила мать Пьера, словно обсуждала не собственного сына, а какую-то давно надоевшую проблему.

— Убожество... Какое же ты убожество! Мой сын не может быть таким позорищем! Вот подожди, закончишь Академию и приедешь домой — я тебе покажу, что до этого щадил тебя. Такую взбучку получишь, что год ходить не сможешь!

— Пойдём, милый. Оставь его уже. Я устала и хочу спать. Подобный график плохо скажется на коже моего лица.

Послышался шелест дорогой одежды, затем тяжёлые шаги стали удаляться по коридору. Родители Пьера прошли совсем рядом с Шанталь, даже не заметив её, и вскоре звук их шагов окончательно растворился в тишине. Девушка продолжала стоять неподвижно, не зная, стоит ли ей уходить или всё-таки посмотреть, что произошло. И только когда из комнаты донёсся едва слышный, почти детский всхлип, Шанталь не выдержала.

Она медленно обошла распахнутую дверь и заглянула внутрь. От увиденного у неё перехватило дыхание. Комната, которая ещё недавно выглядела безупречно аккуратной, теперь была разгромлена. Нотные партитуры валялись по всему полу, некоторые были смяты и затоптаны, чернильница перевернулась, оставив на ковре тёмное пятно, а небольшой комод лежал набок, будто его с силой опрокинули. Среди этого беспорядка, прислонившись спиной к стене, сидел Пьер. На его лице краснела свежая ссадина, а из разбитой губы тонкой струйкой стекала кровь, особенно заметная на фоне неестественно бледной кожи.

— Пьер...?

Он резко поднял голову. На его лице мгновенно отразилось не удивление, а настоящий ужас оттого, что именно Шанталь стала свидетелем случившегося.

— Шанталь...? Что ты здесь забыла? Убирайся!

Пьер торопливо отвернулся и попытался рукавом стереть слёзы, которые всё ещё стояли в уголках глаз, однако только сильнее размазал по лицу кровь.

— Черти...

Шанталь не стала обращать внимания на его раздражение. Она быстро подошла к тазу для умывания, стоявшему возле кровати, достала из кармана чистый носовой платок и опустила его в прохладную воду. Затем вернулась к Пьеру и, не спрашивая разрешения, осторожно приложила влажную ткань к его разбитой губе. Юноша дёрнулся от неожиданности, но на этот раз не оттолкнул её.

— Тебе нужно к врачу...

— Нет! — резко перебил он, отводя взгляд. — Не нужно. Никто не должен знать о том, что только что произошло, поняла? Это погубит репутацию моей семьи в глазах общественности, а это... только сильнее разозлит моих родителей. Не смей никому рассказывать об этом.

Шанталь на мгновение замерла, глядя на него. Теперь она понимала, почему Пьер так тщательно следил за каждым своим словом, почему боялся совершить ошибку и почему даже похвала преподавателей, которую другие сочли бы поводом для гордости, оказалась для него причиной наказания. Его безупречность была не достоинством, а необходимостью. Он не имел права быть просто хорошим — ему требовалось быть идеальным.

— Но это ненормально!

— Шанталь! Не лезь... Никогда не лезь не в своё дело.

Она тяжело вздохнула, но спорить не стала. Платок снова коснулся его разбитой губы, осторожно стирая кровь. Пьер сидел неподвижно, отвернувшись к стене, и впервые за всё время их знакомства казался совсем не тем надменным юношей, которого Шанталь привыкла видеть в Академии. Перед ней был просто испуганный мальчик, который слишком давно научился скрывать страх за холодностью, раздражением и высокомерными словами.

Шанталь ничего больше не сказала. Она лишь продолжила промывать его рану, а Пьер, несмотря на прежние попытки оттолкнуть её, впервые не стал сопротивляться.

Когда кровь наконец удалось остановить, Шанталь осторожно убрала окровавленный платок в сторону, после чего немного поколебалась, а затем подползла ближе к стене и присела рядом с Пьером. Теперь они сидели плечом к плечу, оба прислонившись к холодной стене и глядя куда-то перед собой. В комнате всё ещё царил беспорядок, но после недавней сцены эта тишина казалась почти спасительной.

— Я вот... в каком-то смысле понимаю тебя. Мне тоже не повезло с родителями. Они, конечно, меня никогда не били, но то, как они обесценивают мои достижения, тоже ранит. В отличие от Элоизы и её любящей, заботливой семьи, мои только и требуют, чтобы я вышла замуж и закрылась в четырёх стенах. Они хотят, чтобы потолок моих титулов остановился на словах «жена и мать». Честно говоря, я раньше так завидовала тебе и Элоизе... — продолжила Шанталь. — Я тоже хотела семью, которая бы слышала меня и поддерживала. Вот... мама, конечно, старается, но против воли отца она никогда не пойдёт. А отец считает, что я должна быть такой же, как она. Наверное, поэтому мне всегда казалось, что у других всё лучше. Что если бы я родилась в другой семье, то смогла бы стать тем, кем хочу.

— О да, как же трудно быть женой! — раздраженно перебил её Пьер. — Сидишь себе в удобном кресле, да чаи с конфетами дегустируешь!

Шанталь затихла. Пьер тоже. В его лице всё ещё оставалось напряжение, однако через мгновение оно было совсем другим — не привычной раздражённостью, а усталостью человека, которому впервые позволили не скрывать того, что происходит за закрытыми дверями.

— Прости..., — прошептала она.

Пьер впервые за всё время повернул голову и посмотрел на неё. Шанталь заметила этот взгляд, но не стала отворачиваться. Ей вдруг показалось странным, что они сидят рядом и разговаривают так, словно никогда не были врагами, словно между ними не существовало всех тех насмешек, ссор и взаимной неприязни, которые успели накопиться за годы учёбы.

— Раньше я думала, что хуже уже быть не может, — тихо призналась девушка. — Но, глядя на тебя...

— Больше не завидуешь?

Шанталь ненадолго задумалась, прежде чем ответить. Она посмотрела на разбросанные по полу ноты, на перевёрнутый комод, а затем снова на собственные руки.

— Больше нет. Я просто хотела сказать, что ты не один. В этой Академии учится столько людей... Наверняка у каждого есть свои проблемы, просто не все показывают их окружающим. Так же, как и ты...

После этих слов снова воцарилась тишина. Шанталь почувствовала, что сказала что-то не совсем то, что хотела, и от этого ей стало неловко. Она опустила взгляд и нервно перебрала пальцами край юбки.

— Прости... Я не знаю, что пытаюсь сказать. Это выглядит так, будто я обесцениваю твои проблемы с родителями, но я просто...

— Я понял, — спокойно перебил Пьер. — Не продолжай.

Шанталь стыдливо отвела взгляд. Несколько мгновений они снова сидели молча, однако теперь эта тишина уже не казалась неловкой. В ней было что-то почти успокаивающее — редкое ощущение, когда рядом находится человек, которому не нужно ничего объяснять до конца.

— Я знаю, что у других людей тоже свои проблемы, — наконец произнес Пьер. — Каждый со своими. Вот Этьен, например, мой брат, вообще остался один. Он вынужден сам брать ответственность за свою жизнь, и никто особо не поможет ему устроиться. Правда, сейчас он в отношениях с твоей подружкой, так что, может, ему станет немного легче.

Шанталь слегка нахмурилась.

— Она мне больше не подружка.

— Разве? Элоиза упомянула, что хочет, чтобы ты была её подружкой на свадьбе.

Шанталь резко повернула голову.

— Ты сейчас серьёзно?

— Конечно. Я думал, ты в курсе.

Девушка несколько секунд смотрела на него с таким изумлением, словно Пьер только что сообщил ей нечто совершенно невозможное.

— Мы поругались... Я думала, она больше не хочет меня видеть.

— А из-за чего вы поругались? Элоиза сама в курсе?

Шанталь смутилась и нехотя призналась:

— Думаю, в курсе. Я ей столько гадостей наговорила... — Девушка почувствовала, как к щекам приливает краска. — Я думала, она встречается с тобой.

Пьер недоумённо посмотрел на неё, а затем медленно приподнял бровь.

— И из-за этого вы поссорились?

— Да...

— Какие женщины глупые, — совершенно серьёзно заключил он. — И вообще, даже если бы она встречалась со мной, что с того?

Шанталь мгновенно вспыхнула, будто только этого замечания ей и не хватало.

— Да с того, что ты мой злейший враг! И вообще! Гад ты последний! Вот ты кто!

После этого в комнате снова повисла тишина. Пьер несколько секунд смотрел на неё с совершенно невозмутимым выражением лица, а затем уголок его губ дрогнул. Он попытался сдержать улыбку, но не смог и тихо рассмеялся. Шанталь сначала недоумённо посмотрела на него, а потом сама не выдержала. Через мгновение оба уже смеялись так громко, что их голоса разносились по всей комнате, совершенно не сочетаясь с разгромом вокруг.

***

Этьен вернулся в комнату уже довольно поздно, когда Шанталь успела уйти к себе. Настроение у юноши было прекрасным: знакомство с родителями Элоизы, несмотря на небольшие трудности, закончилось гораздо лучше, чем он осмеливался надеяться, а главное — теперь он мог не скрываться и хотя бы приблизительно представлял, каким может стать его будущее рядом с любимой девушкой. Однако стоило ему переступить порог комнаты, как улыбка медленно исчезла с его лица. Взгляд скользнул по перевёрнутому комоду, разбросанным по полу партитурам, опрокинутым вещам и следам беспорядка, который явно появился здесь не случайно.

— Родители подкинули тебе работы, — негромко произнёс Пьер.

Он лежал на кровати, устроившись под одеялом, и при свете нескольких свечей спокойно читал какую-то книгу. Юноша выглядел настолько безмятежно, словно его комната вовсе не была разгромлена, а сам вечер не закончился очередным наказанием. Только небольшая ссадина на лице и едва заметная припухлость разбитой губы выдавали то, что совсем недавно здесь происходило нечто совершенно иное.

— Впрочем, сегодня уже ложись отдыхать, — продолжил Пьер, перелистывая страницу. — Завтра концерт. Я приглашаю тебя в зрительный зал. Директор позволил выделить тебе место на балконе.

Этьен не ответил сразу. Он внимательно посмотрел на брата, после чего медленно подошёл ближе.

— Ты в порядке...?

Пьер на мгновение оторвал взгляд от книги, а затем пожал плечами с таким видом, будто вопрос был совершенно излишним.

— Вполне. Обошлось в этот раз без серьёзных побоев. Я ждал тебя, поэтому свечи сам потушишь, когда будешь готов ложиться.

Этьен опустил глаза.

— Хорошо...

Некоторое время в комнате слышалось лишь потрескивание свечей и шелест страниц. Каждый из братьев прекрасно понимал, о чём на самом деле идёт речь, но ни один не хотел продолжать этот разговор. Пьер снова уткнулся в книгу, а Этьен принялся собирать разбросанные вещи, стараясь делать это как можно тише.

— Как прошло знакомство с родителями? — наконец спросил Пьер.

— Не без проблем. Но в целом всё закончилось хорошо.

— Женишься?

На этот раз Этьен улыбнулся совершенно искренне. Он поставил на место несколько книг, поправил лежавшую на полу тетрадь и только после этого ответил:

— Если Элоиза не передумает до окончания года — женюсь.

Пьер едва заметно улыбнулся, закрывая книгу.

— И уйдёшь от меня?

Этьен повернулся к нему и несколько секунд смотрел с неподдельным удивлением, а затем тихо рассмеялся.

— Ну, только не начинай. Мы же братья. Куда я денусь от твоего острого взора? Как только собственным жильём обзаведусь, тебе в нём всегда найдётся место.

Пьер отвёл взгляд.

— Да ладно, не стану я мешать молодожёнам. Уже живи для себя. Ты этого достоин. Я сам разберусь со своей жизнью, а тебе... тебе я желаю счастья.

Этьен замер, глядя на брата. В этих простых словах было гораздо больше тепла, чем Пьер обычно позволял себе показать, и оттого они прозвучали особенно тяжело.

— Брат...

— Вот только не начинай реветь, Этьен! Взрослый человек!

Этьен улыбнулся, опустив голову, и в его глазах действительно блеснула влага.

— Да я и не собирался.

***

Утро в Академии Сесиль началось непривычно рано. Несмотря на то что за окнами ещё лежал снег, а бледный зимний рассвет только-только начинал проступать сквозь тяжёлые облака, в комнатах выпускников уже горел свет. В этот день даже самые сонные и рассеянные ученики не позволяли себе лишних минут в постели: Рождественский концерт был не просто очередным выступлением, а одним из тех вечеров, которые должны были остаться в памяти на всю жизнь. Кто-то в последний раз перечитывал партитуру, проговаривая про себя сложные места, кто-то перебирал пальцами невидимые клавиши, кто-то пытался заставить дрожащие руки оставаться неподвижными. В коридорах то и дело раздавались торопливые шаги, приглушённые голоса и хлопки дверей, а из некоторых комнат доносились последние, едва слышные попытки сыграть несколько тактов.

Особенно тщательно ученики занимались своим внешним видом. На кроватях были разложены парадные костюмы, выглаженные рубашки, жилеты, ленты и украшения, а девушки по нескольку раз проверяли причёски, поправляли воротники и просили соседок оценить, достаточно ли аккуратно уложены волосы. Кто-то впервые за долгое время доставал дорогие духи, приберегаемые для особых случаев, кто-то прикалывал к платью семейную брошь или надевал подаренное родителями украшение, а кто-то никак не мог подобрать перчатки, потому что от волнения ронял всё, к чему прикасался. Взрослые выпускники старались выглядеть собранными и достойными своего положения, но даже самые уверенные из них время от времени бросали тревожный взгляд на часы.

Музыкальные инструменты в этот день словно приобретали особую ценность. Скрипачи осторожно протирали лакированные корпуса своих инструментов, проверяли струны и по нескольку раз проводили смычком по ним, прислушиваясь к каждому звуку. Виолончелисты убеждались, что всё необходимое для выступления находится на месте, пианисты перебирали пальцами клавиши, вспоминая последовательность пассажей, а духовые музыканты проверяли свои инструменты так тщательно, словно от одного неверного движения зависела вся их дальнейшая судьба. Даже те, кто годами выступал перед публикой и давно привык к сцене, сегодня чувствовали волнение. На кону стояло слишком многое: перед ними сидели родители, преподаватели, представители музыкального общества.

К назначенному часу коридоры постепенно наполнились нарядными студентами. Вчерашняя суета сменилась напряжённым ожиданием, и теперь каждый будто невольно говорил тише обычного. Кто-то пытался шутить, чтобы скрыть дрожь в голосе, кто-то в последний раз заглядывал в ноты, а кто-то просто стоял у окна, глубоко вдыхая холодный воздух и наблюдая за тем, как снег медленно падает на двор Академии. Из концертного зала уже доносились приглушённые звуки настройки инструментов: отдельные ноты рояля, короткие пассажи скрипок, низкое ворчание виолончелей и осторожные аккорды, которые постепенно складывались в единую музыкальную ткань. До выхода на сцену оставались считанные часы, и каждый выпускник понимал: сейчас уже ничего нельзя было изменить. Оставалось только выйти под свет, взять в руки свой инструмент и позволить музыке сказать за него всё то, что словами он сказать не сумеет.

И вот, когда все выпускники наконец собрались в концертном зале для последней репетиции перед выступлением, двери неожиданно распахнулись, и внутрь почти бегом вошла медсестра из лазарета. Она быстро пересекла зал, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, и, подойдя к директору Жерому, что-то тихо сообщила ему на ухо. Мужчина выслушал её, нахмурился, а на его лице на мгновение отразилось такое беспокойство, что ближайшие ученики тут же перестали переговариваться. Жером коротко кивнул, передал дирижёру несколько слов и, не объясняя происходящего, покинул зал вместе с медсестрой. По рядам тут же прошёл шёпот: студенты переглядывались, пытались понять, что случилось, а некоторые даже начали пересчитывать участников, словно опасаясь, что произошло нечто серьёзное. Шанталь тоже огляделась и только тогда поняла причину внезапной суматохи: среди выпускников не хватало главной солистки. Элоизы не было.

Девушка осторожно отложила инструмент в сторону, убедившись, что его никто случайно не заденет, и поспешила вслед за директором. Дорога до лазарета показалась ей непривычно длинной, хотя обычно она занимала всего несколько минут. Шанталь сама не могла объяснить, почему так разволновалась. Мысль о том, что с Элоизой могло случиться что-то серьёзное, неприятно холодила грудь. Она резко открыла дверь лазарета и тут же увидела подругу, сидящую на кушетке у окна. Элоиза выглядела совершенно иначе, чем обычно: лицо было бледным, губы потеряли привычный цвет, а волосы, обычно уложенные с особой тщательностью, слегка растрепались. Она была закутана в толстое одеяло и держала в руках чашку с каким-то горячим напитком. Кажется, в своём хитроумном плане девушка кое-чего не предусмотрела — и действительно заболела.

— Элоиза, что с тобой? Что случилось? — обеспокоенно спросила Шанталь, подходя ближе.

— Приболела... — едва слышно просипела Элоиза, попыталась улыбнуться и тут же закашлялась, отвернувшись в сторону.

Шанталь растерянно посмотрела на неё, будто надеялась услышать что-нибудь менее тревожное.

— Что значит «приболела»? Элоиза, сегодня же Рождественский концерт! Ты же солистка!

Элоиза лишь беспомощно пожала плечами и перевела взгляд на окно. За стеклом медленно падал снег, укрывая двор Академии белым покрывалом. Конечно, ей было грустно оттого, что она не сможет выйти сегодня на сцену, к которой готовилась вместе со всеми остальными выпускниками. Она столько раз представляла этот вечер, столько репетировала, столько говорила о нём, что сама мысль остаться в лазарете казалась почти трагичной. Но, если быть честной с собой, она получила кое-что гораздо более важное. Ради этого можно было пожертвовать одним выступлением.

— Ничего страшного... — Элоиза снова закашлялась, пытаясь продолжить. — Есть и другие...

Но закончить предложение ей так и не удалось. Новый приступ кашля заставил её согнуться и прикрыть рот ладонью, а Шанталь тут же подняла руку, останавливая её.

— Так, всё. Ничего не говори. Ты останешься здесь или помочь тебе добраться до комнаты?

Элоиза некоторое время молча смотрела на подругу, а затем устало кивнула в сторону двери. Шанталь помогла ей подняться с кушетки, поправила сползшее с плеч одеяло и придержала дверь, пока девушка медленно выходила в коридор. Элоиза двигалась непривычно медленно, время от времени останавливаясь, чтобы перевести дыхание, и Шанталь всё это время шла рядом, готовая подхватить её, если та потеряет равновесие.

Некоторое время они двигались молча. Шанталь несколько раз открывала рот, словно хотела что-то сказать, но всякий раз передумывала. Однако, когда они уже почти дошли до лестницы, девушка наконец решилась. Она глубоко вдохнула и посмотрела на подругу.

— Знаешь... я хочу воспользоваться моментом, пока ты не можешь ничего толком мне сказать, и... извиниться.

Элоиза остановилась и вопросительно посмотрела на неё.

— Я была не права. Сама напридумывала себе всякого, обвинила тебя, а потом ещё и обижалась... Я думала, что ты влюбилась в Пьера и предала меня. Я так сильно разозлилась, что даже не попыталась нормально поговорить с тобой. Просто решила всё за нас обеих. А потом наговорила тебе столько гадостей... — Шанталь опустила глаза. — Но ты на самом деле имела полное право влюбиться даже в Пьера. Это твоя жизнь, твои чувства. А я... я была эгоисткой и поступила неправильно. Не должна была так с тобой обращаться.

Шанталь не успела договорить. Элоиза вдруг обняла её, крепко прижав к себе настолько, насколько позволяли слабость и одеяло, в которое она была закутана. Шанталь на мгновение застыла от неожиданности, а затем с облегчением обняла подругу в ответ. Элоиза тихо всхлипнула, однако почти сразу отстранилась, заметив, что новый приступ кашля уже подступает к горлу. Она отвернулась, прикрыв рот, и только после того, как смогла немного отдышаться, снова посмотрела на Шанталь.

— Я так понимаю... ссора в прошлом? — с надеждой спросила девушка.

Элоиза ничего не ответила — лишь тепло улыбнулась и утвердительно кивнула. И этого Шанталь оказалось более чем достаточно.

Проведя Элоизу до её комнаты и убедившись, что девушка удобно устроилась в постели, Шанталь поспешно вернулась в актовый зал. За время её отсутствия там уже успела распространиться новость о том, что из-за болезни Элоизы необходимо срочно найти другую солистку. Несколько девушек успели предложить свои кандидатуры, преподаватели быстро обсудили возможные варианты, и в конце концов выбор остановился на одной из выпускниц, которая прежде уже исполняла сольные партии и хорошо знала подготовленную программу. К тому моменту, когда Шанталь вернулась, всё было решено: новая солистка получила партитуру, дирижёр внёс необходимые изменения, а остальные музыканты заняли свои места. Не оставалось ничего другого, кроме как начинать репетицию.

Первые такты прозвучали осторожно, словно весь оркестр ещё прислушивался к непривычному голосу, пытаясь подстроиться под него. Однако уже вскоре напряжение исчезло, и музыка снова обрела привычную целостность. Дирижёр внимательно следил за каждым вступлением, время от времени останавливал исполнителей, исправлял отдельные моменты и вновь поднимал руки, заставляя произведение начинаться сначала. Скрипки постепенно наполняли зал мягким звучанием, виолончели поддерживали их глубокими, тёплыми нотами, а голос солистки уверенно поднимался над инструментами. Шанталь старалась не отвлекаться и полностью сосредоточиться на своей партии, но где-то внутри всё равно ощущала странное облегчение: несмотря на внезапную замену, концерт не был сорван.

К моменту окончания репетиции напряжение наконец спало. Последний звук растаял под высоким потолком, дирижёр опустил руки, а музыканты почти одновременно выдохнули, словно только сейчас позволили себе расслабиться. Кто-то устало потёр глаза, кто-то тихо переговаривался с соседями, обсуждая удачные моменты, а преподаватели уже начали давать последние указания перед настоящим выступлением. Шанталь убрала ноты и собиралась наконец позволить себе немного отдохнуть, когда краем глаза заметила движение у дверей. В дверном проёме, почти не привлекая внимания, стоял Этьен. Он явно кого-то искал, и стоило Шанталь встретиться с ним взглядом, как юноша заметил её.

Девушка ещё некоторое время смотрела в сторону дверей, за которыми скрылся Этьен, после чего всё-таки решила подойти к нему. Она быстро огляделась, словно убеждаясь, что никто не нуждается в её помощи, поправила лежавшие перед ней ноты и направилась к выходу из зала.

— Привет. Ты ищешь Пьера или Элоизу?

— Добрый день. Пьера я уже видел, а вот Элоиза... Разве она не должна была сегодня выступать в сольной партии?

— К сожалению, её сняли с концерта сегодня утром.

Этьен заметно нахмурился.

— Что? За что?

— По причине плохого самочувствия. Кажется, она простудилась. Сейчас она должна быть в своей комнате, если медсестра не перевела её обратно в лазарет. Можешь пойти проверить, если хочешь.

Юноша благодарно кивнул, поклонился Шанталь и тотчас поспешил прочь, даже не задав больше ни одного вопроса. Сейчас его интересовала только Элоиза, и потому он почти бегом направился в сторону её комнаты. Шанталь проводила его взглядом, а затем вернулась к своим товарищам, оставляя Этьена разбираться с происходящим самостоятельно.

Как и говорила Шанталь, Элоиза действительно находилась у себя. Девушка лежала под одеялом, устроившись на подушках, и выглядела гораздо хуже, чем до начала репетиции. Щёки её пылали от жара, глаза слегка слезились, а на прикроватной тумбочке стояла чашка с давно остывшим чаем. Услышав, как открылась дверь, Элоиза повернула голову и тут же расплылась в радостной улыбке.

— Этьен!

Она попыталась приподняться, но едва успела произнести его имя, как закашлялась, прикрыв рот ладонью. Этьен мгновенно оказался возле кровати, обеспокоенно глядя на неё.

— Элоиза... Ты всё-таки заболела. Вот и нужно было тебе выбегать на улицу в такую холодину? Теперь ты даже не сможешь выступить...

— Ерунда... — Элоиза слабо махнула рукой, пытаясь придать своему голосу беспечность, но новый приступ кашля тут же выдал её состояние. Когда дыхание наконец немного восстановилось, она продолжила: — Это просто простуда. Возможно, если бы я этого не сделала, братья бы до сих пор дулись на тебя. А так наши с тобой отношения в безопасности.

Она улыбнулась ему так искренне, что Этьен на несколько секунд просто замер, не находя слов.

— Элоиза...

— Без меня концерт всё равно состоится, всё в порядке. Ты же пойдёшь посмотреть?

— Нет, конечно! Ты себя видела? Я лучше останусь рядом и...

— Ты пойдёшь посмотреть, и это не обсуждается.

Элоиза попыталась сделать строгий вид, хотя из-за слабости и осипшего голоса получилось у неё скорее уморительно, чем грозно.

— Там же твой брат будет выступать.

— А ты болеешь.

— Обо мне может позаботиться медсестра на время концерта, — Элоиза снова закашлялась и, немного отдышавшись, добавила: — Так что иди. Поддержи брата... и мою подругу.

На последних словах её улыбка стала особенно тёплой. Этьен посмотрел на неё, затем перевёл взгляд на дверь, словно всё ещё надеялся найти повод остаться, но спорить с Элоизой было бесполезно. Даже заболевшая, она умудрялась распоряжаться его жизнью с той же уверенностью.

— Но до начала концерта я могу остаться?

— До начала — можешь. Но если ты заболеешь, я на тебя обижусь.

— Договорились..., — улыбнувшись ответил парень и покинул комнату, чтобы принести свежего горячего чаю.

***

К назначенному часу Академия Сесиль окончательно преобразилась. Ещё недавно пустовавший вестибюль теперь наполнился шорохом дорогих платьев, приглушёнными голосами и торжественным блеском украшений. К парадному входу один за другим подъезжали экипажи, оставляя на заснеженной мостовой глубокие следы. Из них выходили родители выпускников, преподаватели других музыкальных учреждений, представители аристократических семей и почётные гости, приглашённые на праздничный вечер. Слуги распахивали дверцы карет, помогали дамам выбраться на заснеженную землю, принимали верхнюю одежду и провожали гостей внутрь, где их уже встречали сотрудники Академии. Мужчины появлялись в безупречно сидящих костюмах и парадных сюртуках, женщины — в вечерних платьях, украшенных драгоценностями, кружевом и тонкой вышивкой, а некоторые старшие преподаватели предпочли строгую, почти церемониальную одежду, соответствующую их положению.

Вскоре зрительный зал начал постепенно заполняться. Родственники выпускников старались занять места как можно ближе к сцене, желая видеть своих детей и не пропустить ни одного момента выступления, тогда как почётных гостей провожали на заранее отведённые места. В первых рядах разместились преподаватели и представители музыкального общества, а несколько мест в центральной части зала были оставлены для наиболее важных персон. Над рядами балконов мерцали небольшие светильники, их мягкий свет отражался в золотистых элементах отделки, а высокие окна уже почти полностью скрыла темнота зимнего вечера. За стенами Академии продолжал падать снег, и от этого тёплый, сияющий зал казался особенно уютным.

Пока зрители рассаживались, за тяжёлым бархатным занавесом царила совершенно иная атмосфера. Здесь не было ни спокойствия, ни праздничной размеренности. Выпускники в последний раз проверяли ноты, поправляли воротники и манжеты, приглаживали волосы и перешёптывались между собой. Кто-то стоял неподвижно, закрыв глаза и мысленно прокручивая в голове собственную партию, кто-то нервно перебирал пальцами, а кто-то пытался шутить, чтобы хоть немного избавиться от волнения. Дирижёр несколько раз прошёл вдоль музыкантов, проверяя, все ли находятся на своих местах. Даже самые опытные студенты, которым прежде приходилось играть перед сотнями слушателей, сегодня чувствовали особенное напряжение: слишком много значило это выступление, слишком много глаз сейчас будет обращено на них.

Шанталь стояла со своим инструментом и старалась не смотреть в сторону зрительного зала. Оттуда уже доносился гул голосов, отдельные смешки и шорох одежды. Она знала, что среди зрителей находятся её родители, и от одной этой мысли пальцы неприятно похолодели. Девушка несколько раз глубоко вдохнула, заставляя себя успокоиться. Сегодня ей предстояло не думать ни об отце, ни о будущем замужестве, ни об экзаменах, ни о том, что будет после выпуска. Сейчас существовала только музыка.

— Нервничаешь? — раздался рядом знакомый голос.

Шанталь повернула голову и увидела Пьера. Он уже был полностью готов к выступлению и выглядел так безупречно, словно совершенно не испытывал волнения. Правда, внимательный взгляд выдавал обратное: он тоже время от времени поглядывал в сторону сцены, проверяя, всё ли идёт по плану.

— Нет, — ответила Шанталь, хотя голос прозвучал несколько менее уверенно, чем ей хотелось.

Пьер окинул её взглядом и едва заметно усмехнулся.

— Тогда желаю удачи. Постарайся хотя бы сегодня не падать в обморок посреди выступления. Сегодня у меня не будет возможности нести тебя в лазарет. Концерт прерывать нельзя.

Шанталь возмущённо посмотрела на него.

— Какой же ты...

— Забочусь о репутации Академии, — невозмутимо закончил Пьер, и в его глазах мелькнула насмешливая улыбка.

Шанталь хотела ответить чем-нибудь язвительным, но вместо этого неожиданно улыбнулась. В его словах не было привычной злости — скорее странная, неловко замаскированная под колкость поддержка. Она уже открыла рот, чтобы пожелать ему удачи в ответ, но в этот момент по сцене прошёл первый звонок.

Голоса за кулисами стихли. Музыканты заняли свои места, последние разговоры оборвались, а дирижёр поднялся на подиум. В зрительном зале постепенно погас свет, оставив лишь мягкое освещение у сцены. На несколько секунд повисла почти абсолютная тишина, нарушаемая только едва слышным шелестом нот.

Затем занавес дрогнул и медленно пополз в стороны, открывая зрителям залитую светом сцену.

Рождественский концерт Академии Сесиль начался.