13
Иногда в аду случался дождь. Раз в пару месяцев лило как из ведра. Илай любил такие дни. Возможно, пару тысяч лет назад предполагалось, что этот ливень будет размывать дома и топить людей, заставляя их мучаться зa свои грехи, но сейчас никому ничего не угрожало. Все просто сидели дома и смотрели Netflix.
День, когда Тео и Илай откачали Мефистофеля от «Полинезийского ныряльщика» с героином вместо рома, был как раз таким дождливым днём. Когда начался дождь, Илай и Мефистофель отпустили Тео спать — он не спал всю ночь, проведя ее с Донной, и все утро, охраняя покой Мефистофеля. Теперь вдвоём Илай и Мефистофель лежали в постели и пили: Илай — горячий шоколад с каплей рома, Мефистофель — свою любимую «Кровавую Мэри» с артериальной кровью вместо сока. Они молчали примерно час, потягивая каждый из своего бокала, иногда целуясь. Потом Илай нарушил тишину.
— Родной.
— Что, зайка?
Илай убирает свою чашку на тумбочку, прижимается к Мефистофелю, обнимает его, обвивает его ногу своей. Мефистофель терпеливо приподнимает свой бокал, чтобы не разлить «Кровавую Мэри».
— Ну что, любимый? — Мефистофель целует его в макушку.
Илай молчит ещё несколько секунд. Потом тихо спрашивает:
— Зачем ты это сделал, а?
Мефистофель отвечает не сразу, и Илай опасается, что сейчас он скажет что-нибудь вроде «невермайнд, бэби, просто наскучило». Или...
— Я хотел, чтобы все остановилось и кончилось.
Илай поднимает голову. Опасения не оправдались. Вот тебе и гром среди ясного неба. Мефистофель продолжает:
— Мир. Люди. Мне хорошо с тобой, зайка, я не знаю, что бы я делал без тебя. Поэтому я и написал тебе, как меня вернуть. Я просто хотел... я хотел убежать из дней бесконечных. Прочь. Ненадолго.
Илай кивает. Он не будет спрашивать, что это зa состояние и откуда оно берётся — он и сам прекрасно это понимает.
— Я хочу помогать тебе, — шепчет он вместо этого. — Я хочу, чтобы ты был счастлив. Чтобы тебе не нужно было никуда убегать.
Мефистофель поворачивает голову, чтобы видеть напряженное лицо Илая. Он освобождает свободную руку из его хватки и обнимает его. Теперь Илай под его крылышком.
— Я знаю, мой зайка. Прости меня. Ты всегда можешь мне помочь. Но всего этого так много... что я иногда не могу даже подумать о том, чтобы начать все это рассказывать тебе. Мне и в голове трудно все уложить, а посвятить кого-то ещё... — Мефистофель отпивает «Мэри», потом ставит бокал на свой прикроватный столик и ложится на бок, обняв Илая обеими руками.
— А это с тобой... это из-за Машхит?
— Ну, не только. Ещё Тридцать Четвёртый той ночью сказал, что полюбил меня зa то, что я был исключением из тюремных правил. Типа, пах улицей и болтал по телефону. По-моему, это отвратительно.
— Да, отвратительно, — соглашается Илай. — Но он же исправился потом. Он же сказал, что причина в нем, а не в тебе. Это уже больше похоже на живую человеческую любовь. Знаешь, любовь — это не заслуга того, кого любят, а сила любящего. И все такое.
— Да. Но это потом. Хотя, — Дьявол мешкает на секунду, — хотя он окликнул меня, когда мы разошлись. И сказал, что он один любит меня. Что остальные на Острове ненавидят меня. А значит, для них эта схема с исключением не сработала. Значит, он любит меня не только за это. Но знаешь, та часть мозга, которая соображает, что все не так уж и плохо, у меня в тот момент не работала.
— Бывает, бро.
***
Илай выдыхает, а потом набирает воздуха снова. Потом опять выдох. Бесцельно глядя на витрину с пончиками и штруделями, он пытается угомонить в себе странное чувство, взявшееся неизвестно откуда.
Это чувство похоже на двухцветную карамельку, где вперемешку накручены два вкуса. Один вкус — это радость. Другой — страх.
Радость от того, что Мефистофель здоров и рядом с Илаем, и от того, что жизнь повернулась неожиданным путём — теперь, выходит, у них что-то типа сурового мужского тройничка, да ещё и с каким-то kinky-уклоном. Удивительная штука, и как далеко от привычного домостроя.
Страх от того, какие последствия могут вызвать его действия. Ну, сам-то он ничего плохого не сделал. Но все равно ото всей этой заварушки с Машхит (ангелом, которая ходит только в белом, обладает, по словам Тридцать Четвёртого, улыбкой из рекламы Colgate, которая уговаривает его покинуть ад, и которую Мефистофель мило, по-братски называет Хит), как-то крутит живот. Как перед экзаменом. Вроде, готов, вроде знаешь, что сказать и как себя вести, а все равно — скорей бы это все кончилось.
— Илай.
— А? — Илай вскидывает голову. — Сори, да. Мне капучино и три эспрессо.
— Как будто что-то новое.
Бариста уходит варить кофе, а Илай возвращается к их столику в углу кофейни.
— Ты так и не написал ей в ответ.
— Все верно, — кивает Мефистофель, оторвавшись от экрана телефона.
— Почему?
Мефистофель пожимает плечами.
— А что я ей скажу? Она отправила это письмо три дня назад. Сегодня-завтра она пожалует сюда. Тогда и поговорим. — Он замечает волнение на лице Илая. — Не парься, зайка. Все будет хорошо.
***
Илай сидит на полу у окна в комнате Тео. Он бесцельно листает книги из его коробки одну зa другой, и ветер от страниц колышет его футболку и волосы. Тео сидит на кровати напротив него.
— Ты говорил что-то о том, что видел его во сне. И ты сидел, как статуя, когда я пришёл его спасать. Что это было?
Тео пожимает плечами и морщит нос.
— Даже не знаю. Какой-то приход. Мне привиделось, что никакой спальни нет, и он не умирает на полу передо мной, а вместо этого мы стоим с ним посреди какого-то поля, и ничего и никого вокруг нет, и я похож на дебила, а он — на Леонардо Дикаприо в «Титанике».
— Ты застал «Титаник»?
— Угу. Он вышел в девяносто седьмом, а я выпилился в девяносто девятом.
— Ладно. И что он тебе сказал в этом сне?
Тео серьезно смотрит на Илая.
— Он сказал, что все его мечты сбудутся. Я спросил, когда это все происходит, потому что подумал, что мы в его памяти. Да, наверняка так оно и было. И он сказал, что ему семнадцать. И он назвал меня «старина». Так и сказал: «все мои мечты сбудутся, и ты бы только знал, сколько их, старина». — Тео, задумавшись, чешет затылок. — Забавно, вроде Гэтсби из «Великого Гэтсби» так всех вокруг называл. Помнишь?
— Помню. Хорошая книжка. А что ещё было?
— Больше ничего. Только мы и небо, и на нем всего пара облачков. Ещё Господин сказал, что есть Бог, но его я не видел.
Повисла пауза. Потом Тео сказал:
— А ещё ночью он устроил мне встречу с Донной. Это...
— Я знаю, кто это.
— Мы говорили всю ночь. Она меня простила. Она сказала, что он помог ей меня простить. И ещё — что он отнимает жизнь у убийц и отдаёт убитым. Что он отдувается за всех нас. Илай, — Тео склоняется ближе к Илаю и серьезно заглядывает в его глаза. — Я думаю, он святой.
Илай фыркает и отворачивается, разглядывая книги в ящике. Соглашаться с Тео вслух он не собирался, но по сути все было верно.
***
— Слышь, Меф.
— Что, бэби?
— Расскажи мне, о чем ты мечтал в семнадцать.
— Это было примерно сорок тысяч лет назад. Ты издеваешься?
Илай переворачивается на спину (Мефистофель снова, на сей раз менее терпеливо, приподнимает «Кровавую Мэри») и гладит себя по груди. Игнорируя вопрос. Будто думает о своём. Потом дотягивается дo джинсов, скомканных в углу кровати, и начинает натягивать их на себя, лёжа на спине.
— Нет, — наконец говорит он, — я не издеваюсь. Ты сказал, что зa свой бэд трип побывал везде. И я подумал, может, ты что-нибудь вспомнил. Знаешь, иногда хочется вот так трипануть и все вспомнить. Мне и то хочется, а я в две тысячи раз младше тебя.
— Да, — соглашается Мефистофель. — Да, иногда хочется. Потому что нельзя вот так взять и позволить себе все забыть.
Он замолкает на минуту, а потом — и в тишине Илай слышит, как размыкаются его губы — добавляет:
— Это и есть самое страшное — все забыть.
Илай, одетый по пояс, встаёт с кровати и подходит к клавесину в дальнем углу спальни. Интересно, как Мефистофель играет на этой штуковине? В том, что это прекрасно, Илай даже не сомневается. Просто интересно — как именно. Наверняка не Моцарта и не Генделя. Наверняка что-то своё. Древнее, глубокое, никому не ведомое.
На клавесине свалена целая куча разных штук. Плавно перетекая с поверхности инструмента на бесконечный стеллаж, гора разномастного хлама устремляется под потолок, прямо в космос. Илай только сейчас заметил космос там, наверху. Скрытый в полумгле купол усыпан звёздами на темно-синем фоне. Краска давно потрескалась и осыпалась, но созвездия все ещё видны. Странные, ненастоящие — может, когда Мефистофель расписывал свою комнату, какие-то звезды ещё не погасли, а может, их тогда ещё не открыли. А может быть, он просто выдумал их сам. Откуда-то Илай знает, что эти звёзды появились здесь именно из под нежной руки Мефистофеля. Никаких сомнений быть не может. Вот только совершенно непонятно, как давно это было.
Илай возвращается взглядом к антикварной куче. Ему всегда нравилась в Мефистофеле та простота, с какой он покоряет все времена своей воле. Наблюдая зa человечеством тысячелетиями, он дo сих пор пьёт коктейли, которые были придуманы при Марии Антуанетте, и говорит по телефону, изготовленному во времена Титаника. И что самое в этом непохожее на поведение обычных людей — древность вещей, которыми Мефистофель себя окружает, его абсолютно не заботит. Он бьет посуду, если захочет, бросает перламутровую с золотом трубку с размаху на рычаг, если разозлится, читает книги в тысячелетних переплетах, не стесняясь, задумавшись, тереть пальцами уголки страниц. Все эти вещи — не экспонаты музея, они часть его жизни. Его стремительной и удивительной жизни.
Илай берет в руки одну из книг. Это блокнот. С треском открыв его, Илай встречает записи внутри, пером. Они коричневые и выцветшие. Похоже, их писали кровью. А может, и нет.
По расположению строчек кажется, будто это стихи. А внизу, уже карандашом, знакомая буква М — одним стремительным росчерком.
— Какой это язык? — спрашивает он, обернувшись. Мефистофель все это время сидел на кровати, наблюдая зa действиями Илая. Разбираясь в его мыслях.
— Санскрит. Я говорил тогда на нем.
— Когда?
— Кажется, лет зa двести дo Христа.
— А на каком языке ты говорил, когда не было людей? В самом начале?
Мефистофель задумывается.
— Не помню. Кажется, я молчал. — Он склоняет голову и отколупывает болячку на коленке. — Сначала я вообще молчал. Мне было достаточно думать. И мне кажется, если бы я что-то сказал, то это было бы одновременно на всех языках, когда-либо существовавших в мире.
Потом он поднимает глаза и заправляет волосы зa уши. Илай возвращает блокнот на своё место и разворачивается к Мефистофелю. Тот мягко улыбается ему.
— Знаешь, бэби, я в семнадцать мечтал стать всеми сразу. Я не знал, что это значит — быть писателем, космонавтом, математиком или танцором, но я хотел стать ими всеми, стать ими и изменить мир, который отец дал мне в руки. Он сделал меня царем всего сущего — с таким видом, будто это материальное царство плохое и злое. Но сущее — это не плохо, бэби. Из этой планеты со всей ее грязью и острыми камнями, из этих людей с их странными неуклюжими телами, чувствующими боль, из этих железяк, деревяшек и тканей, да и чего еще там только не изобретут, из этого всего может получиться столько всего прекрасного, бэби. И я знал это наперёд, уже тогда. Тогда, в самом начале, не было пока ни математики, ни балета, ни букв. Была только трава, снег, горы и небо. И я.
И я знал, что однажды мое царство будет ничуть не хуже небесного.
БОНУС ДЛЯ ЧИТАТЕЛЕЙ:
мне тут в комментах любезно указали, что я лоханулась и написала будто ветер от страниц способен трепать волосы. Я уже испугалась и побежала менять текст, но потом все же не сдалась и решила воспроизвести в реальной жизни этот тайфун. Эксперимент удачен, я писательница от бога, все оказалось в порядке ❤️🔥🤣🤣🤣
[Здесь должна быть GIF-анимация или видео. Обновите приложение, чтобы увидеть их.]
.