14
(Примечание автора: эта глава кишит отсылками. если какую-то отсылку не разгадали до конца, спрашивайте в комментах, и я все объясню :))
Илай устроился на коленях у Мефистофеля и закрыл глаза. Последнее, что он почувствовал перед сном — тёплую руку царя всего сущего в своих волосах.
***
— Послушай, не ты разве с пеной у рта доказывал мне, что храм — это сущее, для человека, а не для бога, и поэтому их строительство — это богохульство?
— Я. — Во время беседы юноша порезался травинкой, и на его пальце выступила капля крови. Он невозмутимо поднёс палец к губам, не сводя прямой, честный взгляд с византийского императора.
— И где же в твоих словах смысл, когда ты предлагаешь мне построить здесь храм?
— Во-первых, это красиво.
— А во-вторых?
Юноша едва заметно приподнял темные брови, как будто не мог и предположить, что кому-то «во-первых» будет недостаточно.
— Во-вторых, тебе нужно как-то закрепить в общественном сознании последние тезисы своей религиозной политики, — юноша мельком посмотрел в окно, на стражу и людей на площади. Споры между христианами и язычниками больше не велись (по меньшей мере, вслух) — император сделал свое вероисповедание государственным, и никаких дискуссий на эту тему теперь быть не могло. — По-моему, хороший способ.
— А в-третьих?
— А зачем тебе в-третьих?
— А затем, что я все ещё не вижу, где здесь твоя рука приложена. Тебе-то какое дело дo того, стоит среди города храм или нет?
Юноша задумался на минуту, почесав кудрявую темную голову.
— В-третих, ты можешь сделать его таким прекрасным, что люди будут помнить его даже после того, как через тысячи лет его камни рассыплются от ветра и улетят в небо. Ты можешь выстроить его купол самым большим в мире, чтобы птицы летали под ним, как по небу, а мозаики в нем выложить из самого чистого золота, ведь его у тебя полно. Ты можешь сделать его целиком из белого мрамора, чтобы он был похож на огромное облако, летящее над Римом. Ты можешь сделать вход в него огромным, как целый город, с прозрачными воротами и яркою звездой. Ты можешь сделать его таким, чтобы человек, входя в него, думал, что он входит в царство небесное... Тогда, — наконец по-деловому заметил юноша, — тогда это не будет богохульством.
— И люди будут помнить меня веками?
— Эрами, Юстиниан. — Юноша прислушался. На улице играли дети, окликая друг друга по именам. Юноша уловил имя «София».
— София, — повторил он за улицей и подошёл к императору, задумчиво разглядывавшему план храма. — Красивое имя, не думаешь?
***
Илай открывает глаза. Над ним, сияя доброй, тёплой улыбкой, склонился Мефистофель. Илай улыбается ему в ответ.
Да, он прекрасно знает — даже сейчас, в конце времён, в Константинополе все ещё стоит белокаменный храм, от красоты которого захватывает дух.
Он называется Айя София.
***
На пороге рыжего каменного дома на окраине Флоренции сидел шестилетний мальчик и царапал осколком известняка по земле. Его отец принимал гостей, а сам он скучал на крыльце один. По его расчетам, встреча отца должна будет закончиться с минуты на минуту. Тогда он пойдёт к отцу, и они поедут в город, как он обещал. А может быть, с минуты на минуту ехать уже никуда не захочется.
Наверху хлопнула дверь и послышалась звонкая речь его мачехи. Мальчик шепотом передразнил её. Потом послышались шаги, и на крыльцо кто-то вышел. Не отец и не мачеха. Значит, кто-то из гостей пришёл потрепать его по щеке. Мальчик обернулся.
И правда, отцовский гость. Высокий человек с загорелым лицом и чёрными волосами. Сощурившись от солнца, мальчик любопытно оглядывал гостя, пока тот садился рядом с ним, на ступеньки.
Сначала они сидели молча. Гость тоже взял камушек и стал царапать землю. Сначала у него получился круг. Потом он вписал в него треугольник. Потом нарисовал человека с распростертыми руками и ногами.
— Что ты делаешь? — спросил мальчик.
— Я рисую. — Гость серьезно посмотрел на мальчика, и в этом взгляде не было ни капли снисхождения, с каким взрослые обычно смотрят на детей. Это мальчику понравилось.
— Кого?
— Себя. Ты тоже можешь нарисовать себя.
— Не хочу.
— Тогда можешь нарисовать маму.
— У меня нет мамы.
Гость пожал плечами, затер кожаной туфлей свой рисунок, подняв облачко пыли, и встал.
— У меня тоже. Но если ты ее нарисуешь, она у тебя будет. А если ты нарисуешь ее на бумаге, она будет с тобой всегда. Попробуй как-нибудь на бумаге.
С этими словами гость встал, улыбнулся мальчику на прощание и вышел со двора через калитку. С минуту зa оградой были слышны его шаги по гравию, но потом стихли.
Мальчик ещё какое-то время поковырял землю. На бумаге. Где ж ее взять, эту бумагу. Надо будет попросить у дедушки.
— Леонардо!
Услышав голос отца, мальчик бросил камень и, взглянув ещё раз на краешек рисунка (кусочек круга, уголок треугольника и две ноги человека), поднялся и пошёл в дом. Теперь ему действительно очень хотелось нарисовать маму.
***
***
Дверь кабинета физики распахнулась и впустила в коридор маленькой школы синие тени листьев, мелькающие по стенам на квадратном солнечном пятне. Следом зa солнцем из кабинета появился молодой человек, а зa ним — профессор с маленькой белой бородой. Профессор все поправлял новое пенсне — в последнее время зрение из-за усердной работы у него ухудшилось и теперь он был частым гостем у окулиста, но энтузиазма это его не лишило. Кажется, прямо сейчас он был на пороге открытия, до которого оставалось ещё совсем немного. Ещё чуть-чуть. Ещё несколько шагов.
Захватив из кабинета пальто, он последовал за своим юным товарищем. На молодом человеке сверкала выстиранная белая рубашка, заправленная в твидовые брюки, на пальцах блестели замысловатые кольца, а его веснушчатое, вроде бы чем-то пораненное на днях лицо имело насмешливый, если не дерзкий, вид.
— Видит бог, — запальчиво говорил он с профессором по-русски, — нас со школьной скамьи приучали, что с этой планеты нам никуда летать не дозволяется, что это не наши владения. Да может, так оно и есть — а только мне на это плевать! Это наш мир, дружище. А над нами — Млечный Путь. Так рассмотрим же его, бедолагу, поближе!
— И вы правда думаете, — оставив всякую тень недоверия, спрашивал профессор, — вы правда думаете, что из этой моей теории что-то выйдет?
Молодой человек обернулся и взял учителя зa руку. На его живом искреннем лице тенями листьев из окна мелькала весна. Его горячий энтузиазм давал профессору надежду, его улыбка разрешала ему все на свете. Ради таких людей и делаются открытия. С легкой руки таких, как он, можно улететь в космос далеко-далеко, на новом, удивительном, немыслимом дo этого небесном корабле.
— Выйдет, Константин Эдуардович. Выйдет, обязательно!..
***
Илай снова открывает глаза. Мефистофель здесь, рядом. А над ними — бесконечный синий космос, написанный сотни лет назад на потолке старинной спальни.
Мефистофелю всегда было мало того, что он имел. В детстве нам всем твердят, что это плохое качество, но нет. Илай знал, что именно это качество (в добром сердце) делает мир лучше. Поэтому, царствуя на земле, Мефистофель и стремился к звёздам. Он хотел прикоснуться к ним и поздороваться с ними.
И он достиг своих звёзд. Прожив свою жизнь спустя сто лет после того, как Циолковский изобрёл космическую ракету, Илай прекрасно это знал.
***
Этим вечером, в конце октября 1923-го года, писатель сидел у своего военного друга и курил его сигары. Молодой граф никогда не скупился на лучшие сигары в мире. Казалось, он брал их прямиком с небес, а потом раздавал всем, кто попросит.
Писатель приехал к своему другу прямо с письменной машинкой, чтобы дописать у него свою книгу. Ему все никак не приходило в голову, как лучше её закончить. И ему показалось, что маяк может вдохновить его на что-нибудь дельное.
Маяк, что на самом южном краю Лонг-Айленда, штат Нью-Йорк, был виден из окна гостиной в графском поместье. Сколько писатель помнил Нью-Йорк, — что бы ни творилось в его жизни — как пульс, плавно, почти незаметно, по вечерам мигал зелёный огонёк лонг-айлендского маяка. Что бы ни случалось, как бы жизнь ни поворачивалась — маяк вдалеке светил всегда, когда будущее было темно и страшно. Писатель и граф, затягиваясь сигарами, сидя в просторной гостиной, вспоминая всякое — пройденную войну, свои романы и незавершенные книги — могли часами смотреть на этот маяк, запасаясь тёплой, искренней надеждой на всю свою непростую, вылетевшую на всех парах в эти ревущие двадцатые жизнь.
Ведь по большому счету, думал писатель, их жизнь клонилась к закату. Война была окончена, романы пройдены, книги написаны, и, хотя существование прямо сейчас было на своём пике, прямо сейчас на Лонг-Айленде шампанское лилось рекой, деньги сыпались почти с неба, джаз гремел на все восточное побережье — все же оба они — и граф, и писатель — прекрасно понимали, что кульминация никогда не длится долго. Пройдут эти минуты счастья — а дальше пустота... вот только писатель приравнивал пустоту к концу. А граф — к началу. Ему всегда было свойственно мечтать о будущем, в котором каждый с чистого листа, своими руками построит себе новую, прекрасную, лишенную страданий жизнь. Все-таки, думал писатель, так опасно и так упоительно в наше время — быть таким же бесстрашным мечтателем, как этот отчаянный богатый малый.
Книга всё не шла, выпивка давно кончилась. Прислугу граф на сегодня отпустил, а самим в погреб идти было лень. Так что они просто сидели в огромных креслах друг рядом с другом, выкуривая сигару за сигарой, и глядели в бесконечную нью-йоркскую ночь зa французским окном. Там гремел джаз, там — в темноте — сиял маяк.
— Вот увидите, дружище, — шептал граф, растрепав чёрные кудри, коснувшись пальцем веснушчатых губ, заворожённо глядя на этот маленький огонёк надежды. — Это всё время от нас ускользает, но теперь уже никакой разницы... Завтра, старина, мы побежим ещё быстрее. Мы раскинем руки ещё шире, и тогда, одним ясным утром...
Он замолк, и писатель так и не узнал, что же случится этим утром. Он только понял, что начнётся что-то прекрасное, и никакой пустоты больше не будет. И потом его добрый друг продолжил. В его янтарно-золотых глазах стояли слезы, и писателю показалось, что в этот момент граф был абсолютно, невыразимо, неподражаемо счастлив. Счастье его светлой печалью озаряло все вокруг, подбадривая, обнадеживая и навсегда за всё прощая.
— Вот так мы и плывём к нашему будущему, как лодки, борясь с течением, и нас бесконечно, постоянно относит в прошлое. В прошлое, старина...
Писатель слушал его, затаив дыхание. Потом он встал с кресла и подошёл к письменному столу, где он оставил печатную машинку. Там он взял из машинки последнюю страницу своей новой рукописи и быстро что-то на ней записал от руки, карандашом. Теперь книга была закончена.
Тогда он посмотрел на первую страницу, лежавшую рядом.
На мгновение обернувшись на друга, он сжал карандаш крепче и написал между двумя словами названия своей книги ещё всего одно слово.
И тогда получилось:
"The Great Gatsby".
***
Илай опять просыпается, на сей раз от последнего из своих снов.
Мефистофеля рядом уже нет. Вскинув голову, Илай с облегчением обнаруживает его стоящим у барной стойки.
С минуту он просто любуется на него. Завязав волосы на макушке, облачившись в шелковую пижаму, пшикнувшись духами (про аромат, который сейчас улавливает Илай, Мефистофель утверждал, что это духи последней русской императрицы), Дьявол размешивает в граненом бокале коктейль, мелодично позвякивая по хрусталю длинной позолоченной ложкой.
Наконец он замечает на себе взгляд Илая и ласково смотрит на него.
— Слышь, Мефистофель.
— А?
— Я люблю тебя.
Мефистофель улыбается, услышав эти слова.
— Я же говорил, — победно заявляет он, — что однажды всем моим мечтам суждено сбыться.
.