12
Лесбиянство, гомосексуализм, мазохизм, садизм — это не извращения. Извращений, собственно, только два: хоккей на траве и балет на льду.
— Фаина Раневская
Так тихо, как могу, я варю кофе.
Илай научил меня варить кофе заново — и кажется, этот способ ничего общего не имеет с тем, каким кофе варил я при жизни. А может быть, у меня тогда была кофеварка.
Оторвав взгляд от медитативно движущейся по кругу в моей руке медной ложки, которой я стараюсь не касаться турки, чтобы не звенеть, я смотрю в центр комнаты. Уже совсем светло. Господин спит, а Илай обнимает его, как плюшевого медведя, сцепив руки в замок. Чтобы не вырвался и не пошёл опять искать приключений на свой царский зад.
Я перевожу взгляд на лицо Господина. Я узнаю в себе то же чувство, какое было сегодня ночью, когда я увидел Донну живой (метафорически). Ту же самую радость я испытываю сейчас, глядя на его спокойное, безмятежное, но уже не безжизненное лицо. Уже не бледное и не с синими веками. Теперь я уже не могу перестать видеть в нем лицо семнадцатилетнего мальчишки, который глядел в небо, улыбаясь, и говорил мне: «все мои мечты исполнятся. Вот увидишь, старина». И даже шрамы не мешают мне видеть его.
Уменьшаю огонь под обеими турками, а то кофе решает сбежать. Пытаюсь продержать его как можно дольше, чтобы Господин не счёл это месиво дрянью. Находясь здесь, я привык служить ему и Илаю — от меня не требовалось многого, так что это было нетрудно.
Нет, по правде говоря, от меня не требовалось вообще ничего. Ни Илай, ни Господин не относились к тем, кто ждёт от жизни сразу лимонад вместо лимонов. И всё-таки я был не против помогать им, я чувствовал себя на своём месте, пытаясь как-то отблагодарить их зa то, что я больше не на Острове, а здесь. И я люблю Господина, это уже абсолютно точно. После этого утра я ни на йоту в этом не сомневался. А когда ты любишь кого-то — ты совсем не против сварить ему кофе.
Из моих мыслей меня возвращает шёпот. Господин проснулся, и Илай тоже, и теперь Господин лежит в объятиях Илая, неловко ковыряя пальцами рукава своей порванной толстовки, заблёванной кровью. Мы не стали утром переодевать его. Мы просто убедились, что он снова в сознании, и перетащили его на кровать.
Я выключаю огонь под кофе и разливаю его по чашкам.
— Спасибо, старина, — говорит Господин, когда я подношу им кофе на каком-то тысячелетнем подносе.
Это обращение выбивает меня из колеи и возвращает мой сегодняшний трип.
— Я видел Вас сегодня. Я имею в виду... как будто во сне. Вам было семнадцать, и мы оба стояли и разговаривали посреди какого-то поля. Вы помните это?
— Нет, дружище, не помню. Но кукушка у меня полетала знатно. Мне было не только семнадцать и не только в поле. Может быть, где-то там был и ты.
— Это была реальность?
— Что-то между. Что ты добавил в кофе?
— Гвоздику и перец, Ваше Величество.
— Заебись. У тебя хорошо получается.
Илай молча пил кофе дo этого момента, сидя среди подушек, насупив брови и о чем-то думая. Потом он посмотрел на Мефистофеля. Окинул взглядом его толстовку.
— Сними это, Меф, давай выкинем.
— Давай. Жаль, хорошая была толстовка. Это с концерта Guns N' Roses в 1992-м.
— Ты был там?
— Ага. В Токио, кажется.
Господин снимает толстовку и точным движением кидает ее в сторону двери в ванную.
— Можно зашить, — смягчается Илай. — Но кровь и твоя блевотина может не отстираться.
— Ну и что. Что плохого в крови и блевотине.
Я усмехаюсь. Вот, что мне в нем нравится. Он не ведёт себя так, как будто жизнь должна быть идеальной. Я вспоминаю белую комнату, в которой мне предлагали покинуть ад, и ёжусь. Одна только капля крови или чьей-нибудь блевотины разрушила бы эту белизну к чертям собачьим. И сделала бы сильно лучше. Потому что жизнь — она не белоснежная. Она с красными пятнами, вонючая, рваная, как толстовка с концерта, и счастливая, как небо, в которое смотрел вчера Господин. Поэтому в ней и нет ничего плохого. Она просто такая. Целиком.
— Тео, сделай для меня кое-что.
— Что угодно, Ваше Величество.
Он мягко усмехается такой моей реакции.
— Вон там стоит виниловая вертушка, а рядом валяются пластинки. Среди них, вон, посредине одна, с бежевой обложкой. Поставь её для меня, а.
Я выполняю просьбу. Привет, Джон.
🎵 John Lennon — Oh My Love 🎵
— Меф, ты это сделал, чтобы не вернуться?
Я возвращаюсь к ним и сажусь на пол, обхватив руками колени. Начало их тихого разговора я пропустил, но он только подтверждает мою тревогу: этот странный передоз случился не просто так. Господин хотел навредить себе. И я не знаю, почему. Я не знаю, что довело его до такого отчаяния. Хотя... я вспоминаю его тревожное лицо этой ночью. Как трудно ему было поверить, что его можно любить. И как я, сука, лишний раз убедил его в том, что он монстр, когда назвал глупые причины своей любви к нему.
— Как я мог не вернуться, зайка? Я же бессмертный.
— Ты мог измениться. Ты мог тронуться умом. Ты мог остаться так навсегда. Я же мог не прийти с этим ебаным шприцом...
— Но ты пришёл. Ты пришёл, и я тебя зa это люблю.
Господин оборачивается к Илаю и целует его в висок. Потом — в губы. Илай ставит чашку на тумбочку и садится перед Господином, заглядывая ему в глаза.
— Что это зa Машхит и почему она говорит, что ты её брат?
На этом моменте я перестаю улавливать суть разговора.
— Это письмо сверху. Брат — потому что я тоже был ангелом однажды. Технически, она моя сестра. Но, конечно, я ее пару раз в жизни видел, и всегда она от меня чего-то хотела.
— И сейчас она хочет забрать Тридцать Четвёртого?
Я поднимаю голову. Я благодарен Мефистофелю, что он называет меня моим новым именем, но я не в обиде на Илая. Мой тюремный номер стал для меня прозвищем. Не больше того. Он знает, что я Тео.
— Да, сейчас она хочет его забрать.
Суть разговора постепенно возвращается ко мне. Хотя уловить ее все ещё непросто.
Господин смотрит на меня и обращается ко мне:
— Они считают, что твой выбор остаться здесь — это выбор психа. Что ты не имел этого в виду. Что никому здесь не может быть хорошо. Что ты просто сошёл с ума из-за моих побоев.
— Я сходил с ума на Острове. От темноты. Сейчас мне хорошо, Ваше Величество, — ну вот, я это сказал. Выкусите.
— Я же все ещё бью тебя.
Ну Вы и дурак, Господин. Я выдыхаю и собираюсь с силами. Потом смотрю на Господина, и мне кажется, что он маленький, глупый, и ничего так и не понял. А мне нужно ему объяснить. И я объясняю.
— Разве Вы не поняли, Ваше Величество? Я же сказал Вам — на Острове Вас ненавидят. Все, кроме меня. Я люблю Вас не потому, что Вы меня бьете, или не бьете, как и всех остальных. Я люблю Вас, потому что так сложилось внутри меня.
— Но я все ещё бью тебя, — серьезно повторяет он.
— И мне все ещё это нравится, Господин.
Он не сводит с меня взгляда.
— Тебе это нравится?
— Да. — Понял, наконец? — Я полюбил это не от хорошей жизни, но честное слово, мне нравится. Я мог бы объяснять Вам всякую чушь про адреналин и все остальное... но я не знаю, как это работает. Я просто знаю, что мне нравится.
— Мазохист, — констатирует Илай.
— Каждый дрочит, как он хочет, — задумчиво отвечает Господин. — Но на Острове же тебе было плохо, верно?
— Был пиздец, Ваше Величество, извините мою латынь. Там было темно, холодно, я не знал, как я выгляжу и как выглядит свет. Это было насилием, которое я, разумеется, заслужил и заслуживаю. Но с тех пор, как я там не появляюсь, мне хорошо, и я не могу назвать то, что Вы со мной делаете, насилием. Вы ни разу не тронули меня, когда я этого не хотел. Вы не издеваетесь надо мной дo потери сознания, как это делали ребята на Острове. Вы даёте мне то, что мне нравится. Не больше и не меньше.
— Ты псих.
— Да.
— Ты не врешь мне?
— Нет, Ваше Величество.
— Тебе нравится только физическое насилие или психологическое?
— Физическое. И не все насилие, а только боль от порки, к которой я просто привык зa двадцать лет. — Я смотрю в глаза Господину, пытаясь уловить, что ещё его гложет, и сказать что-то, что успокоит его. — С тех пор, как я не на Острове, никто не причинял мне психологическую боль. Наоборот.
— Что значит «наоборот»? — подаёт голос Илай.
— Это значит, что я был бесформенным пятном, а сейчас я человек. И я благодарен вам зa это.
— Хит сказала, что здесь никому не может быть хорошо, — будто в ступоре, произносит Господин, глядя в никуда.
Илай встаёт с кровати, обходит её, приближается ко мне и садится на пол у кровати, рядом со мной. Теперь мы оба сидим на полу перед Господином. Близко к нему. Он свешивает ногу с кровати и качает ей туда-сюда. Илай берет его зa руку, целует её, заглядывает в его искаженное тревогой лицо.
— Она соврала, Мефистофель.
Господин переводит затуманенный взгляд на меня.
— Она сказала, что Тео в глубине души хочет уйти отсюда. Как и все.
— Она соврала, — повторяет Илай, склонив голову ему на колени. Господин отрешенно гладит его волосы, зарывается в них пальцами. Илай вопросительно смотрит исподлобья мне в глаза, и я киваю ему.
— И она сказала, что хорошие люди — не моя стихия. Что их здесь нет, и им здесь не место.
Я подбираюсь ближе к Господину и прижимаюсь к его ноге. Он касается рукой моего лица, и я целую его руку, прижимаюсь к ней, ласкаю её пальцами. Я люблю Вас. Я не могу остановиться в том, как сильно я Вас люблю за все, что Вы сделали для меня за одну эту ночь, и за все Ваши сомнения в том, что этого достаточно, чтобы быть не монстром.
— Она соврала, Господин.
— Да?
— Да. Я теперь в этом абсолютно уверен.
.