11
я писала это под этот трек. он про мрачную тревогу, а ближе к концу — про детские светлые мечты, которым не суждено сбыться.
🎵THE SCOTTS, Travis Scott & Kid Cudi — THE SCOTTS🎵🖤
— Что вы наделали?!
Из под скользких влажных век наконец появляются зрачки размером с пятицентовик. Господин улыбается. Его улыбка обычно прекрасна и даёт надежду, но сейчас он похож на дикого шакала. Я никогда не видел его таким.
— Эмдиэмэй, потом героин, — выдыхает он. —Кофе. Вермут. Все хорошо, это «Полинезийский ныряльщик» в моей вариации. Позови...
Зрачки снова уплывают под веки, он закрывает глаза. Из уголка его губ стекает струйка пенящейся крови. Позвать кого?? Илая нет. Вокруг ни души, только я и он. Только я и дьявол в бэд трипе.
Я отпускаю его голову. Выдыхаю, размахиваюсь, залепляю ему пощёчину. Потом ещё одну. Я никогда не бил его. Я никогда даже не хотел его ударить. Но сейчас я заряжал ему пощёчину за пощёчиной.
— Не спать, Господин, — уговариваю его я. — Не спать... только не сейчас.
Я не знаю, чего боюсь. Он бессмертен, по крайней мере, на ближайшие пятнадцать с половиной тысяч лет. Я не знаю, плохо ли ему сейчас. Я не знаю, умеет ли он вообще чувствовать боль.
— Умеет.
— Что?
Я слышу щелчок. Потом грохот. Поднимаю глаза. С удивлением я уже не встречаю уходящую в бесконечность тьму, привычную мне в этом замке. Оглушая меня, мир разламывается на осколки. Потолок исчезает, и я вижу синее небо.
Я снова смотрю вниз. Господина рядом нет, он исчез. Теперь мои ноги по колено тонут в сухой траве. Щурясь, я вижу вдалеке не то лес, не то горы. Где-то очень, очень далеко. Такой, значит, эффект бэд трипов в аду — если улетает Дьявол, улетают все? Но Дьявол говорил, что никогда не пьянеет. Его сознание превосходит мое. Его не утопить в таблетках и не затуманить порошком. И все же... все же Господин зачем-то это сделал. Зачем-то он свернул своё сознание в узел. Что-то его заставило. И зачем-то он взял меня с собой.
Я так давно не видел столько света... не от рамп, а настоящего, живого. От солнца. Здесь, среди зелёного травяного моря, я будто снова вернулся к жизни, к той жизни, какой я знал ее много лет назад. Я не знаю, где я и когда. Это похоже на июль или август какого-нибудь давнего года. Жарко. Звенит тишина, трещат цикады. Зелёные волны проходят по полю с каждым беззвучным порывом горячего ветра. Я оборачиваюсь.
Метрах в десяти от меня стоит Господин. Стоит, запрокинув голову, засунув руки в карманы льняных брюк. На нем белая рубашка, расшитая серебром. Его волосы будто чуть светлее и короче, но все такие же кудрявые. Ветер резвится в них, выбивает пряди, и они ласково щекочут его загорелые скулы и лоб. Ни на его лице, ни на руках — ни единого шрама. Они все куда-то делись, исчезли, улетели навсегда вместе со всей его грустью и отчаянием.
Я подхожу ближе.
— Господин.
Мефистофель оборачивается ко мне. Он улыбается. Самой светлой, самой счастливой, самой обнадёживающей улыбкой. Самой детской и беззаботной. И в эту минуту в моих глазах появляются слёзы, и к горлу подступает крупный комок. Ещё вчера я боялся этого чувства, но сейчас мне больше не страшно. Я смотрю на золотые веснушки на лице Господина, на маленькие искры счастья, разбросанные по его щекам, по его лбу, танцующие, как солнечные зайчики, по его бронзовым губам. Я смотрю на него, и мне хочется плакать и смеяться. Мне хочется быть счастливым. Он снова переводит взгляд на небо.
— Смотри, дружище, какой хороший сегодня день.
Я поднимаю голову. Надо мной тихо плывут маленькие редкие облака. Слеза скатывается по моей правой щеке и падает вниз, задев мою руку.
Я снова смотрю на Господина.
— Когда это происходит, Ваше Величество?
— Давно, — отвечает он. — Ты ещё не родился, а я ещё никакое не Ваше Величество.
— А кто-то уже есть? — Я мгновенно корю себя зa глупый детский вопрос, но Господин понимает меня. Он срывает рядом с собой зелёный колосок, крутит в пальцах, потом щекочет свою руку.
— Бог есть. А больше никого нет.
Он поворачивается ко мне и ласково усмехается моим невольным слезам, по-мальчишески просто качает головой.
— Откуда же Вы меня знаете, если меня ещё нет?
— Я сейчас все знаю, старина. Я знаю, что со мной произойдёт. И знаю, кто ты. Не знаю, откуда. Просто сейчас настроение такое... все видеть наперёд. И все же... я туда не смотрю.
Он подходит ко мне ближе. Ни обид, ни шрамов, ни жестокости. Только доброта и бесконечная надежда в его прекрасных янтарных глазах. Сколько же боли он вытерпел с этих пор, чтобы стать Дьяволом, которого я знаю?
— Я смотрю наверх, — продолжает он, серьезно глядя мне в глаза. — А там вот, какая красота. И знаешь, мне кажется, что у меня все получится. И кажется, что все мои мечты исполнятся. Ты бы только знал, сколько их, старина. Вот, о чем я думаю. Здесь, мой друг, однажды я сделаю что-то потрясающее.
— Я верю, — выдавливаю я, не в силах взять себя в руки. — Я знаю.
— В конце концов, ведь моя жизнь только началась.
Мефистофель будто не слушает мой ответ, да и себя не очень-то слушает. Все так же засунув руки в карманы, с зелёной травинкой, зажатой в губах, он стоит среди лучшего из моих воспоминаний — без Донны, без смерти, без боли, без страданий. Среди самого светлого и беззаботного детского воспоминания, какое наверняка есть у каждого. Июльского жаркого полудня посреди зелёно-золотого поля.
Он стоит, глядя в звенящее синее небо, и весь мир по-настоящему принадлежит ему. Выплюнув травинку, он переводит на меня свой бесстрашный, насмешливый, добрый взгляд, какой бывает только у тех, кому принадлежит мир.
— Ведь мне всего семнадцать, старина.
Я в последний раз вижу его удивительную, искрящуюся юностью улыбку, перед тем как из реальности меня вымывает гром голоса Илая. На секунду я забыл, кто это. Но потом вспомнил.
— Умеет.
— Что?
Илай падает на колени в густое сено рядом со мной. Лес исчезает, потом исчезает поле. Я возвращаюсь в темную спальню, на дубовый пол, и Илай рядом, он здесь, в комнате. Никакого поля, никакой соломы, никакого неба.
Я перевожу взгляд на Господина. Он лежит без признаков жизни, всё так же, как когда я ударил его по лицу, пытаясь привести в чувство, только крови теперь больше. Вытекая из его губ, она залила его скулы, стекла по подбородку, залила его одежду и дубовые половицы, и теперь застыла. Пена исчезла, его веки посинели, на лице застыло выражение, диаметрально противоположное тому, с каким он ещё недавно говорил со мной в моем сне. Спокойное и безжизненное. Он больше не дышит.
Илай рвёт на нем одежду, потом вскидывает руку и втыкает маленький тонкий шприц в его израненную грудь. Тело Господина вздрагивает, губы размыкаются, и из самой глубины его диафрагмы раздаётся рвущий реальность на части крик. Зa двадцать лет на Острове я слышал много криков, но такого — никогда. Моим максимумом было двести пятьдесят ударов хлыстом. Этот крик в одиночку был равен двухсот пятидесяти одному. Илай поворачивает ко мне своё мрачное, тревожное подростковое лицо.
— Да, умеет. Он умеет чувствовать боль, — отвечает он на мой вопрос. Ещё никогда я не был так ему благодарен зa умение читать мои мысли.
примечание автора: если когда-нибудь эту главу экранизируют, то я бронирую на роль юного Мефа двадцатилетнего Дикаприо.
иначе даже не утруждайтесь предлагать мне свои контракты