9
— Знаешь, как смешать «Полинезийского ныряльщика»?
— Кого?
Мефистофель чмокает Илая в лоб, захлопывает свой «молескин» и выбирается из постели.
— «Полинезийского ныряльщика». Сейчас узнаешь. Это коктейль, который смешал один американец во времена Сухого закона. — Мефистофель накидывает шелковый стеганый халат на голое тело и направляется к бару в углу комнаты. — Ну и умора был этот Сухой закон. Ведь именно 1920-е, бэби, были самым веселым периодом зa последние лет шестьсот. Знаешь, чтобы люди по-настоящему чем-то увлеклись, им нужно это запретить.
— Прекрасно знаю. Так что там зa «Ныряльщик»?
— Ром, ещё ром, и ещё ром. Потом лайм, апельсин, ликёр и щепотка ванили. Потом ложка мёда в эту бочку дёгтя... и voila.
— Слышь, Меф, ты говоришь по-французски? Ну, по-настоящему, а не voila?
Мефистофель улыбается, глядя на Илая сквозь прядь темных волос, выкладывая мёд в шейкер.
— Je ne parle pas français, je pense français.
Илай усмехается. Ну, естественно.
— И о чем же ты pensez?
— Je pense, что кто-то задаёт глупые вопросы, на которые знает ответ. Я же с тобой всеми мыслями делюсь. Ну, стараюсь.
— Так значит, не всеми?
Мефистофель с улыбкой заправляет волосы зa ухо и смотрит на Илая, как двадцатилетний брат на трёхлетнего. Потом подходит, протягивает ему «Полинезийского ныряльщика» в скорлупе кокоса со стеклянной трубочкой. Илай пробует и закашливается.
— Ну и дрянь!
— Нравится?
— Убийственно. — Илай снова приникает к трубочке. — Что там у тебя?
Поразмыслив немного, Мефистофель достаёт из кармана халата «молескин», вытягивает из его страниц сложенный вчетверо листок. Протягивает Илаю.
— Прочитай, когда меня не будет рядом. Когда я не смогу ответить на твои вопросы.
— Это почему?
— Потому что я пока не знаю на них ответа.
***
Меня будят шаги. Я привык просыпаться от единого шороха.
С полминуты слушая, как они приближаются, я распознаю в них шаги Господина.
Сажусь в постели. Привыкаю к темноте.
— Привет.
— Доброй ночи, Господин.
— Одевайся, пойдём со мной.
Я одеваюсь, пока он ждёт меня за дверью. Смотрю в зеркало. Я похож на человека. Это теперь не пустые слова. Это теперь важно для меня. Я не превратился в Голлума или скелет. Я тощий, невыспавшийся, но человек. Русые прямые волосы до плеч, огромные серые глаза. Это я. Господин однажды разрешил постричься, кинув мне швейные ножницы. Илай, увидев, как я мучаюсь, помог мне подровнять концы. Было весело, потому что если с чувством равенства у Илая все в порядке, то с чувством... эээ... ровности? Нет. Но у нас все получилось. Смотрю на шрамы. Это тоже я. В этом дворце у всех его обитателей есть шрамы, я усмехаюсь. Светлые выгоревшие брови и тонкие губы — это тоже я. Господин лаконично стучит. Да, пора.
Мы выходим на улицу. Я смотрю в лицо Господину. Таким задумчивым я встречаю его редко.
— Господин.
— Да?
— Я могу задать вопрос?
Он коротко кивает, видимо, пропустив суть моего вопроса мимо ушей.
— Что Вас беспокоит, Господин?
— Хочешь, чтобы я вот так посвящал тебя в свои дела?
Мне становится страшно. И холодно. Я ёжусь.
— Никак нет, Господин. Я... я подумал, может быть, Вам станет легче, если Вы... черт, извините. Я сморозил что-то не то.
— Забудь. Знаешь, Тео, — я мысленно кричу ему «браво» зa то, что он назвал меня по имени, которое я выбрал сам, — я так и не понял, зa что ты меня любишь. Может, это ошибка?
Я хочу возразить. Потом понимаю, что это будет невежливо. Потом снова хочу возразить. Потом понимаю, что это будет неправдой. Да, иначе это чувство никак и не назовёшь.
— Значит, это поэтому меня хотели перевести? Потому что я люблю Вас?
Мефистофель кивает.
— Да. Возможно, поэтому ты и остался. И возможно, поэтому я тебя забрал. Мне интересно, Тео. Я не понимаю. Ещё год назад я не мог понять, как Илай может любить меня, но ему-то я ничего плохого не сделал. Ну, фактически я виновен в его смерти, но кажется, он не в обиде. А ты? Ты едва походишь на человека из-за всего, что я делал с тобой.
— Вам честно ответить, Ваше Величество?
Он не сводит взгляда с меня. Думаю, это значит «да». Я размыкаю губы.
— Здесь нет никакой романтики. Вы приходили в среднем раз в неделю и били меня в течении часа, иногда двух. Все остальные, с кем мне приходилось иметь дело на Острове, били меня оставшиеся стo шестьдесят шесть часов в неделю с небольшими перерывами. Я полюбил Вас зa то, что Вы били меня в общей сложности меньше, чем они.
Мефистофель, засунув руки в карманы мятой косухи, прижимается к холодной каменной стене замка, вдоль которой мы шли. Буквально падает на неё. На его лице ужас. Неужели я вызвал этот ужас своими словами?
— То есть, меня любят за то, что я бью людей не так много, как мог бы их бить? И все?
Я понимаю, насколько резко это звучало. И все же, что делать, если такова правда, по крайней мере, для меня? Но нет, не только за это.
— Не только. Не только, Ваше Величество. Ещё Вы иногда говорили со мной. Надсмотрщики никогда со мной не говорили. И Вы всегда приходили в разной одежде. От Вас пахло улицей, иногда кофе, иногда сигаретами, иногда травой. Вы пахли жизнью, в отличии от надсмотрщиков, которые все время торчали там и ничем не занимались, кроме как нас истязать... От Вас веяло жизнью, которую я не заслуживал. И я был благодарен... и я дo сих пор благодарен, что Вы приносили мне с собой эту жизнь.
— Я сломал тебя.
— Я заслуживал этого, Ваше Величество.
— Не спорю. И до сих пор заслуживаешь. Но я не хочу, чтобы меня любили зa то, что ты сказал.
Я набираю воздуха.
— Они не...
Он прерывает меня жестом. Я затыкаюсь. Может, и правда лучше ничего не говорить больше.
— Я хочу сделать для тебя кое-что, потому что возможно, мне больше никогда не представится шанса.
О чем он говорит?
Он заправляет прядь волос зa ухо и внимательно смотрит на меня. Все внутри меня в очередной раз сжимается (я уже привык к этому чувству и почти никогда не обращал на него внимания) от того, как прекрасны черты его ангельского лица. Нет, я никогда не привыкну к этой красоте. Я никогда не смогу воспроизвести эти черты даже в памяти. И все же я пытаюсь уловить их, пытаюсь записать, отпечатать в своём мозгу, каждый раз боясь, что вижу его последний раз. Особенно после этого разговора.
— Ты знаешь, где кофейня, в которую мы с тобой и Илаем ходили один раз? Нужно выйти из вон тех ворот, — он кивает вперёд, — и идти прямо. А потом, после почты, направо. Иди туда.
— Разве кофейня работает в такой час?
— Нет.
Оставив мне последний мрачный янтарный взгляд, Господин отталкивается спиной от стены и направляется обратно ко входу во дворец. Я смотрю ему вслед секунд пять, а потом поворачиваюсь к воротам. Идти — так идти.
Вдруг я понимаю, что, что бы ни было в голове у Господина, я хочу сказать ему то, что он не дал мне сказать пять минут назад.
— Господин!
Он оборачивается.
— Они не любили Вас. Все остальные на Острове Вас ненавидят. Все, что я сказал — это про меня. Я люблю Вас. И мне насрать, зa что именно.
На секунду — всего на секунду — его лицо светлеет. Он улыбается мне, мягко, почти виновато поджав губы. Тревога на его прекрасном лице сменяется светлой грустью. В этой святой улыбке я увидел все, что мне было нужно. Понимание. Благодарность. Сожаление. Человечность.
Нет, он совсем не монстр.
Он скрывается зa дубовой дверью, а я направляюсь к кофейне. Совсем не монстр, думаю я по дороге. Выходит, его тоже может что-то парить. Он может грустить, и ему, как и всем в мире, нужно понимание. Вот только все в мире могут понять друг друга. А понять Дьявола не может никто. Я, по крайней мере, не могу.
Я дохожу дo почты и сворачиваю направо. Кофейня здесь, вот ее стеклянные двери. Я заглядываю внутрь, прижавшись к стеклу, и ничего особенного не нахожу. Тогда я оглядываюсь. И тоже ничего.
Может, я ошибся?
Миллион мыслей скользит в моей голове. Я выхожу на главную улицу, с которой свернул, прижимаюсь к белой стене кофейни. Ночь дышит холодом. Я перевожу дух, разглядывая свои коленки сквозь рваные джинсы.
Потом я поднимаю голову и вздрагиваю от неожиданности.
— Привет, Картман.
Все мысли застывают в голове, замерзают и разбиваются на миллион кусочков. Остаётся только одна: нет, Господин не монстр. Он совершенно, абсолютно, окончательно не монстр.
Выдыхая пар и ёжась от холода, передо мной стоит Донна.
.