8
— Меф, ну нихера не получается же.
— Терпение и труд, бэби. — Господин зажимает сигарету губами и делает мне знак. Я приближаюсь к нему с зажигалкой и прикуриваю. Он кивает и выдыхает маленькое облачко прозрачного синего дыма. — А ещё у тебя у треков bpm не совпадает.
Че зa бипиэм, думаю я, положив зажигалку Господина на тумбочку и отползая обратно на теплый ковёр, где я уже час разглядывал винил, выпущенный уже после моей смерти. Потом вспоминаю — beats per minute. Это ритм, короче говоря.
— Совпадает.
— Блять, ну Илай, у меня слуха, по-твоему, нет? Нихуя не совпадает.
Илай смотрит в ноутбук.
— Реально, не совпадает. Твоя взяла.
— Ну.
Господин делает ещё несколько затяжек, а потом спрашивает у меня:
— Слушай, друг. А ты помнишь, как тебя зовут?
— Нет, Господин. — Я подпираю голову рукой и смотрю на него исподлобья. — Но меня это не очень волнует, если что.
— Слабое утешение для того, кто выбил из тебя собственное имя, — с горечью отмахивается Господин.
— Честно, Господин. С жизнью на земле у меня вообще мало хорошего ассоциируется. — Я мысленно смеюсь над собой. Как будто с жизнью здесь у меня ассоциируется что-то шибко хорошее.
— Как ты хочешь, чтобы тебя звали?
Я поднимаю голову.
— Вы хотите, чтобы я выбрал себе имя?
— Почему нет.
— Мы это здесь давно практикуем, — фыркает Илай, и Господин смеётся. Да, я слышал, что имя Илаю дал Господин. Но ведь оно и было настоящим.
— Не знаю, Господин. — Через секунду мне приходит в голову кое-что. — Тео.
— Тео? Типа, как Теодор?
— Да.
— Почему?
Я мешкаю. Думаю, что они будут надо мной смеяться.
— Среди тех книг, которые вы принесли в мою комнату, было «Преступление и наказание». Вот я и подумал... в честь Достоевского.
— Мощно, — усмехается Господин. Ну вот, я так и знал, смеётся надо мной. — Понравилась книжка? Правда, у Раскольникова наказание попроще было, чем твое.
Я осмеливаюсь посмотреть Господину в глаза. Пытаюсь представить, как он читал Достоевского. Черт, да о чем я. Наверняка, он сам и забросил старине Фёдору Михайловичу эту идею. Я собираюсь с силами (сейчас впервые зa двадцать лет я буду возражать Господину) и разлепляю губы. Речь же не о таком наказании. Не о каторге Раскольникова и не о моих побоях.
— Я думаю... я не уверен, но, кажется, наказание в книге имеется в виду не физическое. Типа... наказание не в том, что его посадили, а в том, что совесть его грызла...
Илай выключает вертушки, подходит к Господину, садится рядом с ним и, опустив глаза, берет его руку. Господин спокойно, без тени злобы смотрит на меня, не сводя взгляда. Усмешка исчезла с его лица.
— Ты абсолютно прав, Тео, — тихо, почти ласково говорит он. — Именно так и есть. И именно об этом наказании я тебе и говорю.
.