5
— Стo шестнадцать, — зaплетающимся языком мямлю я, прижавшись к стене. Я должен считать удары вслух. По началу моего срока здесь я знал, что мой потолок — тридцать ударов хлыстом. Тридцать один — и я чувствовал нечто, что на земле наверняка зaменялось бы смертью. Сейчас я выношу двести пятьдесят. Сегодня было уже двести тридцать два. Из них стo шестнадцать нанес Гoсподин.
Свист, хлопок, напоминающий звук мокрой тряпки. Тряпка — это моя кожа. Мокрая — от пота и крови.
— Стo семнадцать. — Двести тридцать три.
Глухой стук — хлыст падает на каменные плиты.
— Пока достаточно, — эхом я слышу Господина.
Его голос для меня — сто восемнадцатый (двести тридцать четвертый) удар. Я разворачиваюсь лицом к Господину. Я его не вижу, но он видит меня, поэтому приходится быть вежливым. Что прикажет делать дальше? Жрать собственное дерьмо? Отрезать себе веки? Полить свою спину лимонным соком? Нет, веки я себе резал где-то в прошлом месяце. Господин не будет повторяться.
— Давно видел дневной свет?
— Последний раз — при жизни, Господин.
— На что ты готов, чтобы сейчас увидеть его?
— На все, Господин. Но у меня ничего нет.
— That's right. А меня хочешь увидеть?
Я сглатываю и с нарастающей мигренью чувствую, как в воспаленном мозгу проносятся миллионы моих предположений о его внешности. Какого цвета его кожа? Какие у него волосы — прямые или кудрявые, темные или светлые? Какого цвета его глаза? Я слышал, что Дьявол является в обличии самого прекрасного мужчины из всех, которых когда-либо можно было увидеть, что его черты завораживают, что его взгляд убивает своей красотой. Мне терять нечего — я уже мертв. Поэтому я хочу увидеть его.
— Больше, чем увидеть свет, Господин.
Он ядовито смеется. Вдруг я слышу сигнал его телефона, и вижу слабое свечение... Он делает несколько шагов в сторону от меня, проверяет телефон, отвернувшись от меня...
Затем снова возвращается ко мне. Дает мне почти ласковую на фоне остальных издевательств пощечину.
— Нет, пожалуй, болтать мы с тобой сегодня не будем. — Он щелкает пальцами, и я слышу шаги, чувствую, как меня хватают под руки, и наконец чувствую холодный укол куда-то в ребра. Его голос тлеет вдали: — Я наигрался.
Меня тащат в клетку. Все дальше от него. Да, Господин, это было куда хуже, чем отрезанные веки или лимонный сок. Все вокруг становится какой-то мутью и жижицей, и, прокляв Господина в очередной раз, я отрубаюсь.
🎵bright eyes — first day of my life🎵
Мефистофель выходит из душа, промакивая полотенцем влажные волосы. Его спальня залита светом из окна, если не знать — и не подумаешь, что это не солнце. Пахнет васильками, черным чаем и еще какой-то такой чепухой. Посреди спальни спиной к нему стоит Илай. Мефистофель улыбается. В некоторые дни ему кажется, что это — первый день его жизни. Что лицо Илая — первое, которое он увидел. Что ничего плохого раньше не было, а отныне, с этой самой секунды, будет только хорошее и светлое.
Илай оборачивается и разрушает эту иллюзию. На его лице — мрачная тревожная тень. В руках он держит вчерашнюю рубашку Мефистофеля. Мефистофель стоит неподвижно, но в его голове — торнадо. Нужно было убрать. Выбросить. Сжечь. Нужно было встать утром пораньше и хотя бы... хотя бы швырнуть ее под кровать.
— Это твоя кровь? — Илай задает первый вопрос, и Мефистофеля пронзает желание каким-то образом стереть ему память, выбросить эту рубашку в камин и просто обнять Илая так крепко, как это возможно. Илай, сука, ты святой. Ты видишь пятно крови размером с мейн-куна на моей рубашке, и первое, что тебя интересует — моя ли это кровь...
— Нет, родной. — Мефистофель терпеливо ожидает следующих вопросов, все еще не смея шевельнуться, а торнадо внутри него по разрушительной силе постепенно приближается к бомбардировке Хиросимы.
— Чья?
— Это смесь. Кажется, номер 19270379, 19201934 и...
— Это то, что ты делаешь на Острове?
Мефистофель кивает.
— Расскажи мне.
— Пожалуйста, родной, прости меня. Я не могу, — Мефистофель качает головой, и капля воды падает с его волос на дубовый пол. — Я каждый день хочу рассказать тебе, хочу, чтобы ты все знал, но я не могу, ты такой чистый и добрый, ты просто святой, Илай, ты не захочешь знать меня после этого. А я бы так хотел все рассказать, я бы... ближе тебя у меня никого нет, и я хочу поделиться, потому что...
— Потому что тебе тяжело это выносить в одиночку?
— Да нет же, в том и проблема. — Мефистофель поднимает тяжелый взгляд. — Потому что мне это нравится. Я же дьявол. Я же сатана. Я ебаный садист, Илай. До тебя единственным близким мне человеком была Энн, и я рассказывал ей многое, какие-то забавные вещи, и мы смеялись вместе, но когда я сказал ей всего один раз о том, что я делаю на Острове... она сказала «нет». Она сказала, что не хочет слышать об этом, и что мне придется развлекаться с этим одному. И это Энн, — горько усмехается Мефистофель, — она своего мужика битой убила, а ты...
Илай чуть раздраженно бросает рубашку на пол и подходит к Мефистофелю. Заглядывает ему в глаза.
— Меф, послушай меня. — В эту секунду у себя в голове Мефистофель официально признается этому сокращению в любви. — Ты, видимо, чуть-чуть переборщил с «50 оттенками серого».
— Илай, «50 оттенков» — это ебанина, а не...
— Я знаю, об этом я тебе и говорю. — Илай гладит ладонью веснушчатую изрезанную щеку Мефистофеля. — Ты сейчас стоишь весь такой несчастный, и говоришь мне о том, что издеваешься над ребятами с Острова, да так, что с них кровь литрами течет, и что ты думаешь? Ты думаешь, что я не захочу тебя знать после этого? Ты думаешь, что я — ебаная Анастейша Стил, которую один вид плетки может обратить в бегство?
Илай касается своим лбом лба Мефистофеля, и его голос становится совсем тихим, почти исчезая:
— Помнишь шрам на моей руке? — Илай поднимает ладони и закрывает свет с обеих сторон от их с Мефистофелем лиц, и теперь они будто в домике. — Меня пытались опустить однажды ночью в переулке. Ты знаешь эту историю, только я не говорил, как именно появился шрам. Это не тот ублюдок меня порезал. Это я вернулся к нему и взял осколок, когда он, бухой, валялся на том же месте с расстегнутой ширинкой. Я поначалу хотел отрезать его член, но прикасаться к этому жирному стручку мне было слишком мерзко. Так что я разрезал его одежду и попытался раскроить ему руку от локтя до запястья. Я говорю «попытался», потому что я не добрался до мяса. И в процессе я порезался сам. А потом я съебался оттуда. Энн защищала своих детей, а я просто мучал пьяного ублюдка. Как варан, который часами жует уши живой коровы, застрявшей в болоте. Помню его крики. Он был слишком слаб, чтобы встать и отогнать меня. И что ты теперь чувствуешь к святому Илаю?
— Я люблю его, — машинально говорит Мефистофель, не отрываясь от Илая взглядом. Конечно, он знал все это, ведь Дьявол знает все, что делают люди, но почему, действительно, раньше он не думал об этом?.. — Я люблю его.
— Тогда расскажи мне все. И расскажи мне про номер 19201934. Мне интересно, как он умудрился тебя полюбить при этом, — фыркнув, Илай делает шаг назад, заставив Мефистофеля сощуриться от яркого света, и указывает жестом на окровавленную рубашку.
— У тебя шикарная память на числа, любимый, — Мефистофель надевает джинсы на голое тело, и огромный хлопковый свитер. — Пойдем, я все тебе расскажу. И мы решим, что делать с Тридцать Четвертым.
— У него и кличка есть? Как мило.
🎵FACE — ЮМОРИСТ 🎵
Я открываю глаза и тут же жмурюсь, пытаясь осознать, что со мной происходит. Происходит свет. Как выглядит белый цвет, я забыл, но теперь я, кажется, сижу в белоснежной комнате. Передо мной — тоже кто-то белоснежный. Улыбка белоснежная. На земле так рекламировали зубную пасту. Умоляю, сука, закрой рот, я и так слепну.
— Мистер Картман, так что вы скажете? — голос женский. Я постепенно перестаю щуриться и вижу красивую бабу. Лет тридцать, блондинка. В аду таких нет, это точно, но я бы и не ставил зуб на то, что я сейчас в аду. Снится ли мне это? Нет, сны не такие яркие. Я понимаю, что речь, скорее всего, о переводе в чистилище, о котором сосед прожужжал мне все уши.
Картман. Это я, что ли? Пожалуй, уточню.
— Картман — это я?
— Да, мистер Картман. Это вы, — терпеливо уточняет тетенька.
— И вы спрашиваете, хочу ли я отсюда свалить.
— Именно так, — ослепительно улыбается она.
Я с трудом встаю. Белизну картины немедленно нарушает моя кровь на спинке кресла, где я сидел.
— Нет, не хочу. Я могу идти?
— Вы уверены, мистер Картман? Это решение не так просто принять, если...
— Я думал об этом двадцать лет, конечно, блять, я уверен. — Я нахожу глазами выход. Мне становится немного поебать на все происходящее, и я двигаюсь к матовой стеклянной двери. Блондинка меня не останавливает, слышу удаляющееся эхо ее спокойного, как у психотерапевта, голоса:
— Удивительный случай. — По интонации и не скажешь. — Искренне желаю вам удачи, мистер Картман.
Я оборачиваюсь, уже взявшись за стальную дверную ручку.
— Это вы о чем?
— Вы выбрали остаться с Мефистофелем. Он у нас известный... — она задумчиво стучит наманикюренными ноготками по внушительной стопке бумаг у себя на столе, окидывая ее взглядом, — юморист.
Я знаю, детка. Посмотри на мою спину. Я знаю.
Я выхожу в просторных холл, слава Сатане, уже не такой белоснежный, как кабинет блондинки-психотерапевта. Мимо меня туда заползает такой же на вид убитый парень, как я. Слышу приглушенное воркование блондинки, будто поставленное после меня на повтор:
— Добрый день, мистер Салливан! Как пожив... — дверь закрывается.
Я оглядываюсь. Такой себе футуристичный белый вокзал с бесконечными потолками, а вокруг меня — все замысловатые диванчики в стиле пятидесятых, на которых хаотично расположились несколько заключенных и относительно прилично одетый парень — возможно, с нижних уровней. Надеюсь, что я могу здесь посидеть и насладиться светом и относительным комфортом, пока нас всех не закинут обратно на Остров. А может, все это иллюзия, созданная Господином. Может, я прямо сейчас и дальше гнию в своей камере. Что ж, в таком случае — спасибо ему.
Удивительно, но о своем решении я не жалею, хотя и не могу объяснить его себе самому. Может быть, я так сильно привык к опустошению, что остатки меня не способны начинать новую жизнь. Может быть, веселиться на Елисейских полях после того, что я сделал, мне в принципе кажется скользкой затеей. Может быть, я не верю в то, что попаду туда в конечном итоге, и надежда на это так мала, что ушла в минус. Может быть, меня не оставляет предчувствие, что Господин выделит меня среди остальных, ведь я выбрал его, и мое действие подчиняется логике «выйти на новый уровень в отношениях со старым другом», а не «завести новых друзей, а может, просто сразу подохнуть в этой злоебучей стоматологической белизне». Не знаю, сколько таких отказников кроме меня, но...
— Ни одного.
Я поднимаю голову, пытаясь понять, кому принадлежит голос. Он принадлежит молодому человеку в кресле напротив меня, метрах в десяти. Тот самый, что одет поприличнее. С безразличным видом он сидит, закинув ногу на подлокотник, покачивает ею, разглядывает свои пальцы, поправляет золотые кольца и браслеты. Нет, он не с Острова. Выглядеть прилично на Острове можно, но выглядеть богато — нет. Он свободный.
— Кроме тебя — ни одна тварь не отказалась отсюда смотаться. И ты прав, идея довольно хорошая, Мефистофель сейчас, скорее всего, в романтическом настроении познакомиться с тобой поближе. Ты его заинтересовал.
Уговорив себя, что при всем пережитом мной, голос я мог попросту не узнать, я задаю глупейший вопрос:
— Это вы — Мефистофель?
Молодой человек смеется и запускает обмотанные драгоценностями пальцы в кудрявые русые волосы.
— Я что, ослепил тебя своим взглядом? Мои черты лица завораживают?
Дразнит, сука.
— Не особо, — соглашаюсь я.
Фыркнув, человек качает головой.
— Ну, тихо. Будешь дерзить — вернешься обратно на Остров.
— Пошутил не так — и ты попал в блэк-лист, — насмешливо напевает второй голос, приближающийся из угла комнаты, и этот голос немедленно прошибает меня, как разряд тока. Я инстинктивно опускаю глаза.
Теперь шутки кончились. Будто сраженный молнией, я медленно отрываю свой охуевший взгляд от пола. К парню в кресле подходит человек, на которого я боюсь смотреть. Берет его за руку. Я узнаю железные пряжки на ботинках — по форме своих ссадин и ран, и прямо сейчас чувствую их болью на своем теле. Выше. Драные синие джинсы, открывающие его колени, все в порезах... белые руки, усыпанные перстнями и мелкими шрамами... выше — кожаный ремень с бурыми пятнами. Наверное, среди них есть и моя кровь. Спина зажигается болью, как новогодняя елка. Помнит тысячи его ударов. Выше — серая футболка, сверху — красная клетчатая рубашка... Выше — Господин оборачивается ко мне, не отпуская руку русого парня в кресле — выше только черные волосы с серебряными выгоревшими прядями, и лицо — с резкими, точёными чертами... С мрачными бровями, черными, но будто с парой серебряных волосков. С скулами, о которые можно порезаться. Опьяненным взглядом я смотрю в его глаза. Последнее, что я вижу — я вижу, что его глаза смеются надо мной.
Я теряю сознание.