2
— Так ты хочешь отсюда выбраться или нет?
Что? Я прихожу в себя от очередного приступа паники. В последние месяцы они настигают меня все чаще, в последние недели — каждый день по нескольку раз, в последние дни — по пять-шесть часов каждый. А начиналось с нескольких секунд. В кромешной темноте, за десятилетия, проведенные здесь, я давно забыл, как выглядит мое тело, как выглядят мои руки. Я не знаю, выглядят ли они теперь хоть как-нибудь. Я не знаю, что от них осталось. А что от меня осталось?..
Хотел бы я отсюда выбраться? Я не буду даже отвечать этому дребезжащему голосу. Я не в том положении, чтобы позволять себе думать о невозможном. Я никогда не увижу свет. Теперь, по решению нового князя, либо ты свободен — либо у тебя пожизненное, и ты гниешь на Острове. Я уже угодил во вторую группу.
Злюсь ли я на это распоряжение? Нет. Мне просто интересно, как выглядит тот, кто его отдал. Господин сказал, что он молод, и что он здесь без года пять дней. Господин говорил о нем, бросил несколько фраз зa прошедшие два месяца — и во мне впервые зa долгое время проснулось что-то сродни интересу. Господин никогда не распространялся со мной ни о чем и ни о ком — да что там, зa редкими исключениями, он вообще не говорил вслух. Бывало, я месяцами не слышал его прекрасный голос. Он просто приходил ко мне, и мы были вместе. Молча. Иногда во время нашего времяпрепровождения я кричал, но Господина это раздражало, и постепенно я приучил себя держать язык зa зубами.
Я не случайно назвал его тихий низкий голос прекрасным. Я не случайно не ответил своему соседу, все надеющемуся выпытать у меня, смогу ли я жить дальше, и что будет с моей жизнью, и сможет ли он зaвидовать мне — можно ли уже начинать? В ситуацию я попал незаурядную, и возможно, я соберусь и разложу ее по местам в своей голове, но позже. Я не случайно спасаю самого себя от мыслей об этом — не столько потому, что мое спасение невозможно, сколько потому, что Господин, как ни странно, зa последние двадцать лет стал самым близким к радости явлением, которое я могу себе позволить, и, чтобы для меня ни значила свобода — я понимаю, что уже не хочу ее без Господина.
Близок к радости я был, когда он приходил избить меня — о, черт, он бил без жалости, без тени сострадания, бил ногами в ботинках с железными шипами и пряжками, протыкая меня чуть не насквозь, бил хлыстом, бил железным прутом, от удара которого кожа расходится, будто от канцелярского ножа.
Близок к радости я был, когда Господин приходил ко мне, сёк так, что кожа на моей спине оставалась висеть безжизненными ошметками, а потом тащил меня куда-то, и там, где был маленький, хоть какой-то источник света, он бросал меня перед собой на колени, садился в кресло рядом со мной и клал ноги на мою свежепрофаршированную спину, и я держал его ноги часами, пока он читал, или смотрел фильмы, или порнуху... я был почти рад, потому что этот тусклый свет в пронизывающей холодной тьме казался мне солнцем. Я был почти рад, потому что я знал, что Господин сейчас, здесь, в конце времен, управляет всем миром, и все-таки он пришел ко мне, пришел провести со мной какое-то время. И даже пусть он не говорил ни слова, я чувствовал радость от того, что провожу время с самым умным и образованным человеком во вселенной. Наверняка, самым красивым человеком, хотя я никогда и не видел его лица.
Близок к радости я и сейчас, понимая, что участившиеся панические атаки — дело его рук. Он истязает меня не только физически. Стоит ему захотеть — и я упаду на дно такого ментального колодца, из которого меня не смог бы вытащить ни один психиатр.
Как меня зовут, я не помню. Мой номер — 19201934. Господин сокращенно называет меня Тридцать Четвертым — пару раз я слышал, как он, приближаясь к моей клетке, говорил обо мне с кем-то по телефону. Я содержусь на шестом уровне Острова. Я здесь, потому что изнасиловал и убил свою девушку. Еще при жизни я слышал, что ненависть можно искупить любовью. Я не знаю, называется ли то, что я чувствую к Господину, любовью, но ничего другого я, похоже, никогда больше не почувствую.
Я слышу его шаги. Слышу отдаленный гул — кто-то из моих соседей по тюрьме всегда опускается на колени, когда слышит эти шаги; кто-то понимает, что это унижение бесполезно, а может, просто больше не имеет на это сил — и остается на месте. Я принадлежу к первым. Я опускаюсь на колени и касаюсь лбом холодного каменного пола.
Шаги становятся все громче, и обрываются прямо у моего уха. Я содрогаюсь, понимая, что Господин сегодня пришел именно ко мне. Я чувствую пинок в губы, и покорно целую его обувь.
— Тебя били сегодня? — Остатки моего сердца сжимаются еще раз, когда я осознаю, что снова слышу его голос.
— Дважды, Господин.
— Ну, пойдем со мной, сучка. — Я слышу лязг цепи, и чувствую, как Господин пристегивает ее к железному ошейнику, душащему меня. — Я тебя, пожалуй, высеку еще разок, если не возражаешь, а потом мы с тобой поболтаем.
Я не возражаю. Я никогда ему не возражаю. Чувствуя холод натянутой на моей шее цепи, чувствуя силу рук Господина на ее свободном конце, я поднимаюсь и плетусь зa ним в ледяную черную пустоту.