1
* Rihanna — Shut Up And Drive *
— Ты еще и водишь, как бог. — Худой сероглазый парень с каштановым ураганом на голове, в потрепанном черном свитере и черных джинсах, ставит тощие ноги на переднюю панель черной Lamborgini Diablo. Она несется сквозь преисподнюю на скромной скорости стo две мили в час.
Во взъерошенных кудрях мальчугана прячутся шесть ненавидящих друг друга драконов из белого золота. На каждом из пальцев его рук по платиновому перстню, на шее — бриллиантовый чокер, вроде тех, что носила царица Александра Федоровна. Вытянув усыпанную драгоценностями руку, парень щурится и понарошку сжимает изрезанными пальцами гору, виднеющуюся вдалеке.
— Не самое удачное, я бы сказал, сравнение. — В бархатном голосе слышится усмешка. Сильной веснушчатой рукой водитель плавно направляет рычаг переключения передач, и черный «Дьявол» успокаивает свой рев, теперь будто скользя по бесконечному асфальту, беззвучно пронзая пространство. Следом рука поднимается и заправляет зa ухо прядь черных пушистых волос. Золотые глаза щурятся от дневного света. — Но посуди сам, Илай, чем еще мне здесь было заниматься?
— Слышь, Мефистофель, научи меня водить. Я так и не получил права при жизни.
Мефистофель в ответ фыркает.
— Тогда тебе крупно повезло, бэби. Знаешь, в чем прелесть водить машину именно здесь, в аду?
— Удиви меня.
Рубиновые обветренные губы Мефистофеля поджимаются в улыбке, золотые глаза мельком смотрят в зеркало заднего вида.
— Тебе нахуй не нужны никакие права.
Илай смеется и убирает ноги с панели, оставив на лобовом стекле два отпечатка носков своих конверсов. Он смотрит на себя в боковое зеркало. Еще пару месяцев назад он казался себе другим — испуганным, маленьким, прозрачным, слабым. Теперь же уверенность и роскошь, как гиалуронка, впитались в черты его лица и остались там навсегда. Его худые скулы теперь не делают его похожим на анорексичку, а добавляют ему некой надменности. Его некогда мягкий, грустный взгляд стал увереннее, однако не утратил доброту. Черты лица стали резче, самодовольнее, но не потеряли харизму, заставляющую доверять — по меньшей мере, так надеялся Илай, разглядывая себя в зеркало. Потому что он знал, что все делает правильно. В кои-то веки в этом он был совершенно уверен.
Он не стал плохим парнем, он просто стал твердо знать, на что он способен. Он узнал, что способен способен строить города и разрушать их. Он способен даровать свободу восемьсот девятнадцати миллионам невиновных людей и отдавать приказы многотысячной армии бездушных тварей. Он способен завоевать уважение самых отбитых подонков, когда-либо существовавших на планете Земля, а потом подчинить их своей воле (даже доброй). Он способен погрузить весь мир во тьму, а потом щелкнуть пальцами — и расплескать на него яркий дневной свет.
И поэтому теперь Илаю было все равно, как он выглядит. Бриллианты ему нравились — и он больше не боялся украшать себя ими. Не боялся показаться пустышкой — просто потому что он знал, что не был ею. Наконец-то он ощущал себя на своем месте. Тяжелая поначалу власть теперь спокойно и приятно лежала в его руке, как свинцовая рукоять хлыста.
Они с Мефистофелем возвращались домой после одной из участившихся в последнее время проверок. Руководству, видно, не нравилось, что Царь всего сущего нашел себе ровню среди людей. Вот только ни Царя, ни его находку это абсолютно никак не ебало. Каждый день они приходили на слушания и сидели, перешептываясь и фыркая, как школьники на задней парте, и всем присутствующим оставалось только догадываться, что же их насмешило. Каждый день они возвращались домой и, вдохновленные, выкидывали еще какую-нибудь наглую загогулину — то высадят целый лес где-нибудь в горах, где жизни не было уже тысячи лет и никогда не должно было быть, то закатят у себя в столице вечеринку с диджей-сетом, пригласив всех от нью-йоркцев дo москвичей, разбавив индейцами хопи, наплевав на все вековые традиции обязательных международных разногласий. То просто, обозлившись на весь мир, юркнут в огромную кровать, накроются пушистым одеялом, обнимут друг друга и будут целовать друг друга дo утра. Ничего большего Илай не позволял Мефистофелю — однополый секс в роли пассива его не привлекал. Впрочем, Мефистофель и сам не хотел причинять любимому боль, так что в этом они достигли абсолютного согласия. Зато Илай никогда не ограничивал Мефистофеля в связях с кем будет угодно его пропащей дьявольской душе, да и сам иногда позволял себе развлечься. Что, конечно, тоже противоречило всем известным правилам морали и институтам совместной жизни.
И сделать с такой наглостью ничего было нельзя — ад всегда был местом, где не было правил. Просто, когда по этим правилам создавался мир, никому не приходило в голову, что отсутствие правил может внезапно привести к мирной жизни — мирной, спокойной, и иногда довольно веселой. Никому не приходило в голову, что Дьявол не станет мучать дo изнеможения всех, кто к нему попадет, а закроет особенно отличившихся в чугунные клетки на Острове, а с остальными будет попивать мохито летними вечерами в лесу, играть диджей-сеты ночи напролет, заниматься любовью (в отдельных случаях) и доказывать теоремы из теории чисел (в еще более отдельных. Впрочем, в большинстве случаев уважаемые Мефистофелем деятели точных наук попадали именно в ад — для этого было достаточно быть, к примеру, гомосексуалом, как Алан Тьюринг).
Именно из-за этого незадачливого древнего упущения Мефистофель и Илай, могли, обвешавшись драгоценностями, развлекаться теперь, как им было угодно. И они развлекались.
И им было заебись.