глава 18
Увы поцелуя не будет.
Потому что нельзя. Потому что сейчас — это не облегчение. Это откат. Это последняя сигарета перед завязкой, последний шаг к обрыву.
Оба это понимали. И именно это делало момент таким невыносимым.
Он и без того сводил с ума, разъедал изнутри, пульсировал в висках.
А если поддаться — дальше только хуже. После этого есть шанс чёкнуться окончательно.
– Ты часто так — молча вваливаешься в чужую жизнь? — спросила она, обрабатывая последнюю ссадину.
– Только если очень тянет.
– Тянет, значит?
– Ты же знаешь.
– Нет. Я вообще-то стараюсь тебя не понимать. Меньше головной боли.
– Плохо получается.
Он усмехнулся. Та самая фирменная ухмылка. Ленивая, уверенная, абсолютно разрушительная. После которой каждая начинает выжимать трусы.
– Ты злишься? — спросил он после паузы.
– На что?
– На меня. На всё это. Что пришлось меня тащить. Что я... снова вот так.
– Я злюсь, что ты думаешь, будто это в порядке вещей.
Он кивнул. Медленно. Почти с сожалением.
– Привычка.
– Отвратительная.
– Я весь такой.
– А ещё ты невыносимый, — она наконец заговорила тоном, от которого обычно у людей руки сами по себе складываются на груди. – Самовлюблённый. Нарцисс до мозга костей. Уверенный, что весь мир обязан тебе аплодировать, просто потому что ты появился.
Он криво усмехнулся, но не перебивал.
– Упрямый, как осёл. Постоянно влезаешь туда, куда не просят, портишь всё, к чему прикасаешься. И всё время делаешь вид, что тебе всё пофиг, хотя на самом деле дохнешь изнутри, и, видимо, хочешь, чтобы все дохли рядом.
— Что-то ещё? — спокойно спросил он, смотря ей прямо в глаза.
– Ещё? Ты не слушаешь. Не слышишь. Не умеешь попросить о помощи, зато умеешь лезть к другим со своими тараканами. А потом удивляешься, что все от тебя устали.
Он опустил глаза. На секунду.
– Всё?
– Нет. — Она прижала пластырь чуть сильнее, чем надо, так что он поморщился. – Ты ещё трус. Потому что легче ввалиться в чужую жизнь с разбитым лицом, чем просто честно сказать, что тебе плохо. Проще упасть — чтобы тебя подняли, чем попросить, чтобы остались рядом.
Он молча смотрел на её лицо, которое вдруг стало слишком близко. Не отодвинулся. Не огрызнулся. Просто смотрел.
– Прекращяй уже – тихо сказал он. – А то сейчас точно поцелую.
Она замерла. Пальцы на его щеке перестали двигаться.
– Даже не думай.
–Уже поздно, — он снова улыбнулся. Та самая хищная. — После такого монолога ты думаешь, мне не захотелось доказать тебе обратное?
– Ты сволочь, — выдохнула она.
– С этим не спорю.
Света в комнате почти нет. Только уличные фонари бьют сквозь жалюзи полосами — через её лицо, через его скулу, через дрожащие пальцы, всё ещё сжимающие ватку. Линия его губ — разбитая, но упрямая. Линия её взгляда — настороженная, но колеблющаяся. . Её колени по бокам от его бёдер, и этот крошечный зазор между ними — уже не расстояние, это — напряжение. Чистое, как ток в оголённом проводе.
Глеб чуть подался ближе. Медленно, как будто давая ей время оттолкнуть. Не оттолкнула.
Только зрачки расширились, а дыхание стало неглубоким. Он смотрел на её губы, а она — в никуда Лишь бы не в глаза. Лишь бы не видеть, как это желание отразилось в них.
Губы едва не коснулись.
Ну было же сказано, поцелуя не будет.
Щёлк.
Тихо. Едва слышно, но достаточно, чтобы у обоих сердца подпрыгнули.
Ручка двери поворачивается. Медленно, с тем самым скрипом, который всегда появляется не вовремя, — как в плохих фильмах ужасов. Глеб резко выпрямился, будто его ударило током. Ангелина замерла, как будто дыхание стало преступлением. Глаза распахнулись, тело напряглось. Она почувствовала, как кровь ударила в уши.
Скрипнули петли входной двери.
– Алиса, мы дома! — раздалось из коридора. Голос матери — живой, спокойный. Не подозревающий. Пока что.
Ангелина резко обернулась к нему, шипя:
– Лезь в окно.
Глеб посмотрел на неё, как на душевно больную.
– Что?
– Не тупи, идиот. Лезь. В. Окно.
– А если я ногу сломаю?! — прошипел он, явно не ожидая такого поворота.
– То есть лучше, если это сделает мой папа?! — злобно, быстро. — Или ты хочешь, чтоб он застал нас вот так?
– Она кивнула на их подозрительную позу: аптечка, он с растрёпанными волосами, она сидит на подоконнике, щеки раскраснелись. Да, выглядело... плохо.
– Угрозы, оскорбления… – пробормотал он, уже хватаясь за ручку окна.
– Давай подождём, и к диалогу присоединятся мои родители! — прошипела она сквозь зубы.
Он фыркнул. Но выбрал избежать этой встречи. Конечно.
Глеб, как ни странно, двигался быстро. Выскочил на улицу, мягко приземлился – кот, а не человек. Только обернулся на секунду, уже с улицы, и снова ухмыльнулся, в своей дурацкой, победоносной манере.
Ангелина поспешно захлопнула окно. А потом — выдохнула. И только тогда заметила, как сильно трясутся её руки.
Сердце колотилось так, что казалось, родители услышат его раньше, чем её шаги. Быстро закинула флакон перекиси обратно в коробку, скомкала использованные ватные диски и сунула в мусорку. Волосы поправила машинально — главное, чтобы лицо не выдало.
Родители возились на кухне, болтали между собой. Мать что-то говорила про Алису, отец смеялся. Спокойный, обычный вечер. И тут — щелчок в голове.
Обувь.
Ангелина замерла на полпути до кухни.
Медленно обернулась.
Он разулся, когда зашёл. Конечно разулся — он же не варвар. Только вот вылез-то он через окно.
– Дочь — позвала мать с кухни. –Ты чего там?
– Секунду! — выдала она, а сама уже в панике оглядывалась, как замести следы.
Потом шагнула к обуви, схватила и, стараясь не грохнуть, метнулась обратно в комнату, как агент ЦРУ на спецзадании.
Медленно прошла в свою комнату и положила обувь в шкаф — так, чтобы не мешалась и не бросалась в глаза.
Вернувшись в коридор, она тихо направилась в кухню, где родители всё ещё разговаривали, не подозревая ни о чём. Ангелина глубоко вздохнула и попыталась вернуть себе привычное спокойствие.
Ей вдруг стало смешно — представить, как он выполз из окна в одних тапочках казалось настолько абсурдным, что на губах невольно появилась улыбка. Это было настолько по-нему — чуть сумасшедше, немного неуклюже и абсолютно безрассудно. Она тихо хихикнула про себя, пытаясь удержать улыбку, чтобы родители не заметили.