глава 16
Ночь была беспокойной. Не с кошмарами – хуже. Слишком реальной. Сон приходил урывками, неровными, как дыхание в панике. Она то вскакивала, будто от грохота, которого не было, то лежала с открытыми глазами, не в силах понять, прошло ли пять минут или три часа. Потолок давил. Тишина звенела. А за закрытыми веками только его лицо, голос, прикосновения, от которых хотелось одновременно и бежать, и вернуться.
Грудную клетку сдавило, как будто кто-то изнутри сжал сердце в кулак.
Воздух стал густым, вязким – дышать в нём было так же сложно, как и думать. Мысли кружили, как мухи над падалью, и каждая новая – тяжелее предыдущей.
Ангелина вышла на веранду, прищурившись от тусклого света.
Где-то вдалеке просыпался город: вялые звуки машин, лай собаки, первые сигналы чужой суеты. Конец ноября. Холод лез под кожу с наглостью человека, которому всё дозволено. Мурашки по телу – не от ветра, от воспоминаний. От того балкона. От его рук. От жара, который обжигал не только кожу, но и мозг.
Перестав сопротивляться она позволила мыслям потечь туда, где уже нельзя было отличить память от желания.
И тут – звонок. Резкий, как выстрел. Телефон завибрировал, экран осветился. Имя брата. Ангелина застыла. Просто смотрела. Как будто если не нажмёт, ничего не произойдёт. Но внутри уже разливалось это мерзкое, липкое чувство: он не просто так звонит.
– Привет, ты чего так рано?..
– Ты собираешься куда-то идти? – Ну здрасте, не привет ни здасте. Его голос был непривычно ровным. Не вялым, не раздражённым, не заботливо-снисходительным. Строгим. Сухим. Как у отца.
– Сейчас семь утра. Куда, по-твоему, я должна собраться? У меня школа.
Пауза. Слишком долгая. Она даже посмотрела на экран — не повесил ли трубку. Нет, просто молчал.
– Ладно, понял. Давай.
– Подожди, что это было? Что за бред?
– Ничего, просто... оставайся дома сегодня. До вечера.
Гудок. Он уже положил трубку.
Ангелина смотрела на экран, пытаясь понять, что только что произошло. Его слова звучали как приказ, но без объяснений. И это чувство тревоги… словно в воздухе висела какая-то опасность, о которой ей ещё не сказали.
Брат никогда не говорил просто так. И если просил остаться — значит, что-то знал. Не забота, не паника. Холодный расчёт Ради того, чтобы никто не путался под ногами. Его "оставайся дома" звучало как: "не суйся". А значит, сто процентов стоит сунуться.
Она бросила телефон на кровать. Плохое предчувствие будто вцепилось когтями в позвоночник. Но именно это её и взбодрило.
Школа встретила равнодушно. Те же стены, те же лица, те же бесконечные "а ты сделала домашку?". Всё вокруг было как всегда — и именно это немного успокаивало.
Словно мир решил на время притвориться нормальным.
Ангелина сидела за партой, крутила ручку в пальцах и ловила себя на мысли, что ничего не слышит. Ни объяснений учителя, ни голосов вокруг — только внутреннее эхо. Утренний разговор с братом не выходил из головы. Он что-то скрывал. Это было очевидно. А её интуиция, как старая сигнализация, пищала на одном и том же месте.
Несколько уроков она всё же высидела. Даже сделала вид, что участвует. Но ближе к полудню поняла – сидеть бесполезно. Что-то назревает. И она не выдержит, если останется здесь ещё на час.
Пара фраз учителю, натянутая вежливость — и свобода.
На улице холод уже не кусал – скорее пробирался в кости медленно, как яд. Она шла по знакомой дороге домой, вдыхая воздух, будто он мог прочистить мысли. Люди спешили мимо, машины проносились, город жил. И в этом шуме вдруг – крик.
Резкий, сорванный. Не просто шум. Знакомый голос. Не один.
Шаг в сторону – и сердце глухо стукнуло в грудной клетке. Переулок, старая тропа за гаражами. Заброшка, об которую местные ломают ноги уже десять лет. Там никого не должно быть. Тем более – никого настолько знакомого.
Она шла быстрее, сердце билось так громко, что казалось, весь город слышит этот стук. Голоса становились всё отчётливей — знакомые, но искажённые злостью, болью. Ангелина старалась поверить, что это просто ссора — но внутри уже знала, что всё иначе.
Сырость заброшки пахла гнилью и чужими тайнами. Воздух был тяжёлый, будто вековая тишина только что сдохла, и теперь из её разлагающегося тела вылазили звуки – крики, удары, голос, рвущийся сквозь бетон.
Ангелина шла, будто на ощупь, хотя и видела всё — каждый скол краски, каждый след от обуви на грязном полу. Стена отбрасывала дрожащие тени, как если бы само здание пыталось её удержать.
– Я сказал тебе держаться от неё подальше! Ты вообще понимаешь, во что её втянул? – рявкнул знакомый голос. Резко, с хрипотцой.
Она шагнула вперёд и застыла на месте. Как будто вляпалась в свежий цемент. Глаза выхватывали куски картины – по очереди, по частям, как плохой монтаж.
Серый свет через треснувшие стёкла. Пыль в воздухе – будто дым после выстрела.
Глеб стоял, будто только что вышел из ада. Кровь под носом, скула пульсирует под синяком, губа разбита. Глаза – два обрыва. А в них злость, горячая, как асфальт в июле. Серафим перед ним – как стена. Без эмоций, только жёсткость. В нём не было брата – только судья, палач, пёс на цепи. Крики уже стихли, но напряжение в воздухе только усилилось – как перед землетрясением.
– А ты кто, папочка? Или решили семейным советом за ней приглядывать?
– Я её брат. Мне не надо знать всё до слова, чтобы понять: она начала гнить изнутри именно после того, как ты нарисовался.
– Серьёзно? Может, ты просто не видел, какая она была до этого. Может, ты — тот, кто проснулся слишком поздно?
– Не начинай. У меня есть свои догадки. Саша тоже говорила, что с ней что-то не так. И в каждой грёбаной истории, как ни крути — ты.
– Да потому что она ко мне тянется, понял? Её выбор. Не твой. Не Сашин. Не семейный блять.
– Она сломалась, пока ты “давал ей выбор” Ты понятия не имеешь, что значит заботиться о человеке.
– Заботиться, говоришь?.. Ага. Как ты – на расстоянии, по звонку раз в полгода, с умным ебалом и братской чуйкой? Не смеши меня. Ты уже опоздал на спектакль, в который сам никогда не играл. А теперь пришёл — с билетиком, с требованием: "Покажите мне виновного". На. Я. Вот он. Что дальше? Ты хотел правду?! – прорычал он, наваливаясь. – Я – её дно. Я – её выбор. Я – тот, от кого она не уйдёт, как бы ты ни бесился, понял?!
Ответа не было – только новый удар, потом ещё один, потом встречный. Воздух наполнился хрипами, матами, шумом ботинок по бетону.
Кулаки встретились с телом, стены отозвались глухим эхом
Они катились по полу, как псы. Плевались друг на друга, рычали, били до хруста.
Сим выругался сквозь зубы, вцепился в ворот Глеба, швырнул того на пол, навалился сверху.