Удушающее чувство вины
Следующая ночь прошла беспокойно - родители снились. Оконная рама безостановочно трещала, а ветер в щелях завывал, будто дикий зверь, вой этот отдавался в висках и промораживал всё тело. Когда он открывал глаза во тьме, даже узоры на стене, казалось, вязко стекали, а синие лютики всё ещё горели и сверлили непоколебимостью. Они уже утвердились в его судьбе и знали себе место, въелись в стену его палаты и, вероятно, уже проникли в его нейронные связи. А в каждом углу тесного помещения копилась и бурлила тьма, так и ждущая момента высосать из него всё последнее, что осталось.
Не то, чтобы паника - ей не было причины - но давящая тревога зазвенела в ушах, не давая пошевелиться.
Только утро смогло растопить ледяную скованность его сознания, но солнце как-то нетипично настороженно вползло в комнату, всё ещё не развеяв странные опасения.
Да и Сону появился в палате не как обычно, озаряя всё вокруг своей улыбкой, но будто украдкой пробрался сквозь решётку и вёл себя подозрительно тихо.
- Мне сегодня родители снились...и цветы...они, неотрываясь, смотрели на меня всю ночь, так словно знают что-то. Страшное...
После этих слов Сону в миг замер от накрывшего его озноба, сердце сжалось колючей проволокой, а с лица испарилось прежнее спокойствие. Он молчал, Сонхуну даже показалось, что и дышать перестал. Он тоже знал что-то.
- Они приедут попращаться...только они пока об этом не знают, - его голос звучал так, будто он вот-вот заплачет, глаза виновато смотрели из-под опущенных бровей, а лицо покрылось мелкой дрожью.
- А ты откуда знаешь?
- Я ещё помню, как это случается...неожиданно, но ты почувствуешь. И тогда...
- Вспомню про лютики.
- верно, - он через силу улыбнулся, напряженно выдохнув, но было видно, как внутри что-то отчаянно рвётся.
Он видел уже не одну смерть после своей собственной, знал, что из этого нет выхода, но сердце опять разрывалось и болело от мерзкого чувства безысходности. Как бы он не хотел отвести Сонхуна на свою поляну, он не мог желать его смерти, он боялся его смерти. Потом уже ничего не вернёшь, но должен ли он умереть?
«А если бы он был здоров...?» Однако жизнь не знает сослагательного наклонения, теперь осталась только тяжёлое, ломящее кости ожидание.
Они почти не говорили после этого, Сону штриховал что-то в самом низу стены, под лютиками, а потом вдруг исчез, не сказав и слова.
Сонхун не мог на него обижаться, и мысли не было. Он и правда чувствовал, как необъяснимая колкая и уродливая сила сжимала своими щупальцами всё его тело, отдаваясь пульсацией в пальцах, и знал - Сону не захочет увидеть, когда он наконец решится коснуться цветов, не выдержит. Он бы покончил с эти прямо сейчас - синие бутоны не сводили с него пронзительного взгляда, всё ещё горели, притягивая и дразня мгновением освобождения от тянущегося почти целую вечность заточения в необходимости хранить надежду. Но родители... Он должен их дождаться.
И дождался. После обеда они и правда приехали, и тогда вокруг всё словно стихло и остановилось. Сонхун понимал по лицам врачей и медсестёр всё. Каждую мелочь. Но знал - главное не показать, что он знает, зачем родители здесь. Они и сами ещё не знают. Догадываются? Вероятно...
Всё вокруг растворилось, когда он увидел лицо матери на фоне белой стены, оно почти сливалось с ней, еле выделялись карие глаза, лишь благодаря их глубокому цвету. Даже папа куда-то потерял привычную и никогда не сходящую с лица строгость.
Они говорили так спокойно, как только могли, но Сонхун прекрасно видел, как мать кусает губы, сдерживая кипяточные слёзы. Наконец ему надоело это умолчание.
«Ну вы ведь всё понимаете, зачем притворяться?»
- Не переживайте так сильно. Когда я умру, отправлюсь на цветочную поляну. Меня там будут ждать.
- Сынок...
Мама только припадочно замахала головой, прижав её к груди. Сонхун не видел её лица, из-за повисших волос, но видел, как слёзы ручьями полились на сухую кожу рук, сжимающих ткань юбки до белизны на костяшках.
- Привезите мне, пожалуйста...мандарины. Я их с собой возьму.
И отец не выдержал, хрипло втягивая недостающий кислород, он мужественно сдерживал слёзы, пока вновь не взглянул в глаза сына, а в них - смирение. Даже безразличность. К себе, но не к ним. Он понимал, что ранит сына собственными слезами, ставил себя на его место, а ведь они были так похожи.
Сонхуна спасли медработники, сообщившие об исходящем времени. Он обнял родителей. Они тогда показались ему такими хрупкими, слабее его самого. Боль в их глазах безжалостно наносила ножевые ранения его сердцу, но плакать он не мог.
Слёзы пришли позже, вместе с осознанием, что он больше никогда их не увидит, с ними - удушающее чувство вины.
Вот. Вот то, чего он так боялся, то, чего пытался избежать. Он не хотел чувствовать ничего, а теперь его разрывает на части вина в горе родителей. Это из-за него мать постарела, а отец потерял все силы, из-за него теперь она надрывается в приёмной после правды в лицо от лечащего врача, а папа держит её, бьющуюся в истерике, пока медсёстры вводят успокоительное. Он слышал её вопли из дальнего крыла и желал теперь лишь одного - исчезнуть, желательно из их памяти, потерять слух, чтобы это не слышать. Он не хотел знать, как им больно терять его.
Его охватила злоба и паника, челюсть уже ныла от напряжения, он слышал скрежет собственных зубов и неосознанно сжимал пальцы до крови на ладонях. Он ненавидел себя в этот момент, за то, что вынужден умереть и за то, что сожалеет об этом. Ему должно было быть всё равно, а теперь слёзы беззвучно капали, мешаясь с потёкшей из носа кровью.
«Как же мерзко!»
《...Но знаешь, потом становится так лёгко, надо только потерпеть.》
«Мне будет легко. А им?»
Казалось, хватило этого получаса, чтоб Сонхун совсем побледнел и высох. Приговор был озвучен, и он не помнили больше ничего, кроме женщины в белом халате в спешке вытирающей его лицо, очередной иглы в вене и темноты.
Он открыл глаза вместе с последними лучами на закате и, прижавшись спиной к стене, безжизненно изучал противоположную. Внутри всё будто опустело, но тревога ещё сидела в горле, прилипнув к стенкам трахеи, пока в комнату вдруг неожиданно не налилось знакомое и теперь такое важное спасительное тепло.
- Сону. Я знаю, что ты здесь. Слышу, как дышишь...
В ответ лишь тишина.
- Я чувствую вину, за то, что бросаю их...нет, за то, что слишком рано понял безысходность. Я виноват за то, что перестал бороться ради них...
Совсем рядом с ухом зашуршал карандаш. На лице его появилась успокоительная улыбка и он устремил взгляд вперёд, дожидаясь, когда слова будут дописаны.
《Ты ни в чём не виноват. И не перед кем не виноват. Ты только оказался слишком честен сам с собой.》
- Почему прячешься? Тебе тоже грустно?
Сонхун чувствовал его присутствие очень близко. Бестелесное тепло покалывало правую щеку разрядами энергетического тока. Он повёл рукой по льняной постели, надеясь прикоснуться к этому самому теплу. Его дрожащие пальцы смогли почувствовать мягкость кожи чужого бедра. Он ухватился за него всей пятернёй, лишь бы удержать от исчезновения и развернулся, протянув вторую руку. Она была встречена твёрдой хваткой за запястье. Сону положил его ладонь на свое неуловимое для глаза плечико, направляя в объятие. Это чудо давало Сонхуну силы дожить последние дни в разуме и он, не сдерживая больше своих чувств и эмоций, обвил хрупкое невидимое тело большими руками, безмолвно благодаря за каждое сказанное им слово.
- Кажется, теперь я готов...
- Только... - сейчас он услышал, что Сону и правда всё это время сдерживал плач, - ни в коем случае не смотри на тело, уходи сразу...как можно быстрее...
- обещаю.