Дорога из синих лютиков
Утром возле кровати стояла корзина мандаринов. Больших и пахнущих.
«Как хорошо, что я спал, когда они здесь были.»
Среди мандаринов скрывалось письмо на твёрдом картоне.
《Сынок, прости нас за всё, мы с папой тебя очень любим и будем любить до последней секунды нашей жизни.
Не забывай про нас на твоей поляне. Пусть там тебе будет лучше, чем здесь.
С бескрайней любовью,
Твои родители.》
В нескольких местах верхний слой картона покрылся волнами от крупных, размером с монету, капель слёз.
Он перевернул письмо и взялся за оставленный однажды и навсегда зелёный карандаш в вазе. Наточенного грифеля хватило ровно до точки.
«Есть ли смысл теперь медлить? Я и так уже выгляжу, как мертвец» - кожа и правда побледнела за последние дни и теперь неестественно открывала взору даже копиляры.
Сердце запрыгало от этой мысли, в горле появилась кислость предвкушения. Его заколотило. Страшно? Нет. Непонятно. Он судорожно оглядел цветные стены, стараясь напоследок впечатать в память каждую мелочь: птиц, цветы, буквы, звёзды в млечном пути и большие узорчатые планеты, окольцованные ледяными ободками. Ещё раз перечитал письмо, посмотрел на лютики. В висках ритмично пульсировало, обдавая жаром, по губам опять потекли ручейки с металлическим привкусом, но он уже не замечал их. Надо было торопиться.
Лютики ожидающе пламенели, похожие на галлюцинации, висели вне плоскости стены и магнитом тянули к себе за солнечное сплетение. Время пришло и в голове опять ураган мыслей, бессвязные строчки и отрывки реплик громыхали в барабанных перепонках, искажаясь поникующим мозгом до игольчатых интонаций и рвущих внутренности тонов. Но он непоколебимо шёл к цветам, уже протянув скованную припадочной судорогой руку.
И вот - мгновение...он поглощен без опции возврата. Лишь доли секунды после касания хватило, чтоб цветы со скоростью света пустили корни по венам, напитались отравленной медикаментами кровью и разлились по сухой серой и тонкой, как крылья бабочки, коже синими разводами. На запястьях расцвели лютики - прорезались сквозь незаживающие раны от игл. Руки горели, дышать было нечем, рёбра сжимали лёгкие, словно тиски, челюсть сковало, и крик подступал к горлу, но не мог вырваться из сдавленной груди, а слёзы катались градом, разъедая кожу лица, будто кислота. Такие большие, ими кажется можно было наполнить ванну. Он согнулся в бесконтрольном спазме, кости ломало, сворачивало; колени, не способные больше держать тело, чуть было не выбило и он сполз по стенке, царапая ногтями цветные узоры. Он больше не дышал, только плакал. Последнее, что видел - розу. Красную смазанную розу и «Сонхун» неровно выведенное на стене. Он улыбнулся розе. Последний раз улыбнулся...
***
Последняя улыбка утраченной жизни стала первой для родившийся заново души. Звенящая тишина раздувала голову, пока густая молочная белизна перед глазами не рассеялась, и тогда звуки жизни и опьяняющий свет солнца ударил по затылку, разлив свежие волны до самых кончиков пальцев, словно его окатили ледяной водой, словно он всплыл из вязкой синевы, наконец увидев свет и запустив в сжатые лёгкие обжигающий воздух. Голова кружилась, а всё тело прошибали разряды тока, он встал словно в невесомости, так легко и свободно, ничего не тянуло обмякшие кости и мышцы, столько сил...
《...ни в коем случае не смотри на тело, уходи сразу...как можно быстрее...》
«Корзина...что ещё нужно...»
Сонхун кинулся к корзине, захватив единственные, кроме больничных, вещи - льняную рубашку цвета полыни, молочные брюки, вазу, мраморный камушек...
Больше и нечего было брать.
«Бинт...» - Он сунул моток в горлышко вазы, вспомнив про всё ещё не зажившие до конца колени Сону.
Ну вот и всё. Дороги назад нет, она затянута смоляно-чёрной пеленой, она теперь фантом воспоминания о боли, унынии и лжи. Единственная дорога теперь - ручеёк из синих лютиков, мелькающий среди сочной и мокрой зелени. Тесная палата, пропитанная фенолом, прогнившее окно, остывающее на холодной плитке тело и слова зелёным на обратной стороне картонного письма:
«Спасибо за то, что пытались.
И за мандарины.»
Они остались за спиной, скрылись за изумрудными липами, освободили шею от лопнувшей петли. Всё, с этим кончено.
Он бежал, вслед за цветами, пока не вылетел из густоты деревьев на огромное, бескрайнее пространство. Сонхун рухнул коленями на росистую траву, сбитый с толку увиденным. Это был не тот обычный лиственный лес, где пахнет мхом и перегноем, это был оазис среди «человеческого» леса.
Здесь невесомый туман, раскрашенный пастельной акварелью, накрывает землю облаками ваты, сквозь которые лучи солнца струятся золотыми столбами на пестрящую зеленью и цветением поляну. Здесь шумят ручьи и реки, трещат крыльями стрекозы и льются водопады перламутра.
Он не успел опомниться, как в дали засияли янтарные глазки, запрыгали пряди в цвет бутонов миндаля, спустя мгновение из прохлады тумана появились милые черты.
Сону опустился на землю рядом с ним, незамедлительно обняв Сонхуна не всем только призрачным телом, но и всей душой, всем внежизненным сознанием, повалив на землю.
Мандарины рассыпаны, пульс пробивает всё тело, белые пятна на зрачках и нежные руки на шее.
«Господи, какое счастье!»
Зефирные губы целуют ключицы, а слёзы падают в пробор на макушке. И они смеются, катаясь по траве, и плачут, не разрывая объятий. А небо такое большое, такое синее, не бывает в жизни такого неба, и звёзд таких не бывает, что не гаснут с приходом дня, и цветов таких сладких, и воздуха такого чистого. Дурманит на первых порах, ни смеха не сдержать, ни слёз, и он хохочет и рыдает, не может насытиться прикосновениями жемчужных рук.
Счастье притупило боль, но когда эмоции на время стихли, руки вновь свело от локтей до кончиков пальцев. Ему нужно было рассказать об этом, получить объяснение этой боли. Ненадолго в глаза вернулась рассеянность, он пытался подобрать слова.
- Сону...
- Да? Что-то не так?
- Цветы...когда я доторонулся до них... - он решил, что дальнейшие слова здесь бессмысленны, поднял рукава рубашки до локтей, показав бутоны синих лютиков на запястьях и вспухшие вены.
- Все в порядке, - Сону аккуратно дотронулся до воспалённых ладоней, успокоив пульсацию в них.
-Было больно...
- Знаю. У меня такие же есть...на рёбрах, - он доверительно поднял край свитера, открыв его взору те же синеющие разводами лютики на месте швов от торакальных разрезов. От них следов почти не осталось, но цветы будут напоминать о недостающих частях лёгких всегда. Сонхун самыми подушечками пальцев холодных и всё еще дрожащих рук коснулся узоров на фарфоровой коже, от чего дыхание Сону замерло, а по телу побежали предательские мурашки, аж до самого затылка.
- красивые...
- разве? - он пытался сдержать судорожные вздохи, но безуспешно - обе морозные ладони легли на бархатную кожу, заставив его сжаться от волны трепетной дрожи. Словно в одно мгновение Сонхун оказался на расстоянии меньше длины ладони, а карие глаза, свободные теперь от всякого волнения, с теплом смотрели сверху на подрагивающее розовое личико.
- Мне нравятся...твои еще прекраснее, чем у меня.
Его руки недолго холодили оголённое тело, цветы стали светлеть и теплеть сильнее с каждым новым прикосновением. Вскоре пожелтевшие лютики согрели нежно оглаживающие кожу пальцы и стали солнцем обжигать рёбра.
- Горячо...
- И мне.
Выразительные руки побежали вверх по спине, согревая лопатки, а Сону, подавшись вперёд от неожиданных действий, оказался прижат к широкой груди, сердце в которой билось не медленней его собственного. Жар ударил в голову, налив лицо пунцовым румянцем, хотелось снова заплакать, или для начала хотя-бы сесть, чтоб не упасть из-за ослабевших коленей. Он нашёл опору в сильных плечах, утопая в бьющих через край чувствах искренней нежности, слияния их душ в общей бесконтрольной эйфории.
Когда, если не сейчас, на коже младшего расцвели бы огненные розы поцелуев. Чувства, так жестоко убитые, и так старательно воскрешенные силами самого Сону, сейчас шквалом обрушились на него, обратились в поцелуй, несравнимо нежный и чувственный одновременно. Горячие слёзы обжигали тонкую кожу, а бархатные губы накрывали друг друга в скованных заботливой осторожностью порывах. Так по-детски, но так искренне и горячо они целовали друг друга, и никакой из возможных миров не существовал в ту минуту, кроме мира, где Сону привёл Сонхуна на поляну с синими лютиками.
Он не способен был спасти его тело, но он спас его душу.