Глава 6 - Письма из ниоткуда
Крауч сидел, откинувшись в кресле, слишком неподвижно для человека, который якобы просто отдыхает. Его взгляд был устремлён в окно на туманную площадь Гриммо. Туман стелился низко, размывая свет фонарей, стирая очертания домов и превращая знакомое место в нечто чужое, зыбкое и неопределённое. По тому, как мужчина сжимал подлокотники, было ясно: он смотрел туда не из любопытства. Он просто не мог смотреть внутрь комнаты.
Напротив, за столом, сидел Регулус. Он держал письмо обеими руками и читал его медленно и так вдумчиво, будто каждая строка могла ускользнуть, если пробежать по ней слишком быстро. Лицо у него было спокойное, почти отстранённое, но было видно что он не только читает, но и анализирует, пытаясь понять не только слова, но и то что за ними скрыто.
— Он аккуратно пишет, — наконец сказал Блэк, не поднимая глаз от пергамента. — Никого не обвиняет. Для двенадцати лет это удивительно сдержанно.
Барти резко оторвался от окна, будто эти слова задели его физически.
— Все дети вежливы, когда пишут письма незнакомцам, — он резко всплеснул руками, но не со злостью, а скорее с беспомощным раздражением. — Особенно когда им что-то нужно.
Он прошёлся по комнате, остановился и снова посмотрел в окно, хотя там ничего не изменилось.
— Ты не читал писем его матери, Регулус. Сухие. Отрезанные. Будто я для неё… пустое место. И он наверняка настроен так же. Я это чувствую, — Барти выдохнул и добавил уже тише: — Он, скорее всего, просто ненавидит меня.
— «Я не пишу, чтобы вас обвинить», — процитировал Регулус и наконец поднял глаза, внимательно смотря на друга. — Разве подросток, безвозвратно настроенный против тебя, писал бы так?
— Здесь вопросы, — продолжил он, уже не зачитывая, а разбирая письмо по фактам, — не обвинения. Он не говорит «почему ты бросил». Он спрашивает «знали ли вы». Он оставляет тебе пространство для ответа. И для правды.
Барти ничего не ответил. Просто вернулся в кресло и несколько минут сидел неподвижно, глядя в одну точку. Туман за окном казался теперь менее плотным, или, возможно, это было лишь ощущение.
— Я… — наконец произнёс он и запнулся. — Я не знаю, что делать. И что ему ответить.
Признание прозвучало тихо и неожиданно уязвимо. Совсем не так, как его прежние слова.
— Судя по всему, — рассудительно отозвался Регулус, аккуратно складывая письмо. — Генри не знает всей истории. Но он очень хочет её узнать.
Барти продолжил молчать, обдумывая услышанное. Регулус встал, подошёл и протянул ему письмо.
— Дело, конечно, твоё, — добавил он, уже направляясь к двери. — Но, по-моему, мальчик имеет право знать правду.
***
Весь следующий день Генри прожил будто не до конца проснувшись. Мозг плохо воспринимал внешний мир, и тело делало всё само, на автомате: он мыл посуду, выносил мусор, выполнял мелкие поручения, которые мать и отчим раздавали между делом, и кивал в ответ, даже не вслушиваясь. Младшие братья носились по дому, ссорились, шептались за его спиной, устраивали свои мелкие проказы, но сегодня он будто их не замечал вовсе. Всё вокруг шло приглушённым, плавным фоном, как будто реальность чуть сместилась, а он за ней не успел.
Мысли раз за разом возвращались к письму. Имя отправителя всплывало первым, каждый раз отдаваясь странным, тянущим ощущением где-то под рёбрами. Сам факт ответа казался почти невозможным: ещё вчера Генри был уверен, что его не будет, что письмо навсегда останется безымянным жестом в пустоту. А теперь оно существовало. Лежало в его кармане, тихо шурша при резких движениях, и обрывки его содержания без устали скакали в голове, не давая зацепиться ни за одну мысль до конца.
Фразы из письма медленно выстраивались в памяти, будто он перечитывал его снова и снова, хотя на самом деле не делал этого со вчерашнего вечера. Тон Крауча был ровным, почти сдержанным — без оправданий и упрёков. Барти писал, что готов встретиться, если Генри этого хочет. Не «нужно». Не «должен». А только если он сам этого хочет. И просил лишь ответить и назвать место и время для встречи — те, что будут удобны Генри.
И именно это сбивало с толку сильнее всего. В письме не было ни давления, ни попытки переложить вину, ни просьб о прощении. Только спокойное, почти пугающее уважение к его выбору.
Под вечер, вновь сев перечитывать письмо, Генри поймал себя на том, что занимается лишь одним — ищет между строк что-то резкое, однозначное, хоть крошечный намёк, который помог бы выбрать «правильное» решение. Но сколько бы раз он не возвращался к этим строчкам, ничего не менялось: письмо оставалось таким же сдержанным, тихим и упрямо пустым в тех местах, где ему больше всего хотелось подсказки. И от этого пустого, вежливого молчания внутри становилось только тяжелее.
К вечеру это состояние стало невыносимым. Голова гудела и кружилась от нескончаемого круговорота мыслей, который не желал утихать ни на минуту. Казалось, внутри него одновременно собрались все возможные эмоции, и ни одна из них не могла оформиться до конца. Любопытство тянуло вперёд, осторожно и почти виновато, надежда вспыхивала короткими, болезненными отблесками и тут же гасла, а где-то рядом непрестанно кружил страх, будто следя, чтобы он не сорвался и не сделал чего-то лишнего.
В какой-то момент Генри понял: больше держать это внутри он просто не может. Ему нужен был если не прямой ответ, то хотя бы направление. Любой намёк на то, какое решение может оказаться правильным. Хотя бы от кого-нибудь.
Помедлив минуту, другую, сидя на краю кровати, он всё-таки поднялся и вышел из комнаты. Если сейчас он не попробует поговорить, то либо ответит на письмо, так и не разобравшись, либо не ответит вовсе — и это будет грызть его куда дольше.
Он прошёл через гостиную, где трое мелких дрались за пульт от телевизора под громкий аккомпанемент мультфильма, и почти неслышно зашёл на кухню. Мать стояла у плиты, занятая чем-то простым и привычным, и от этого обыденного зрелища начать разговор стало только труднее. Генри задержался в дверном проёме, сделал вдох и всё-таки шагнул вперёд.
— Слушай, мам… — начал он осторожно. — Меня давно мучает один вопрос.
Она не обернулась, но по тому, как её движения едва заметно замедлились, он понял, что она слушает.
— Я… я хотел бы… — он запнулся, подбирая слова, и почти сразу выпалил, боясь передумать: — Каким был мой отец? Кто он вообще?
Мать резко замерла. В кухне стало слишком тихо, словно даже часы на стене на секунду перестали отсчитывать время. Она медленно положила ложку на стол и только потом повернулась к нему.
— Тебе не нужно этого знать, — сказала она жёстко. — Этот человек никогда не интересовался твоей жизнью.
Генри нахмурился, чувствуя, как внутри всё сжимается, и машинально сцепил руки перед собой.
— Но… я ведь ничего о нём не знаю, — тихо пробормотал он. — Совсем ничего.
Мать поджала губы, будто взвешивая что-то внутри себя, и резко качнула головой.
— И слава богу, — отрезала женщина. — Поверь, лучше не возвращаться к этой теме. Она бессмысленна. И опасна.
Слово «опасна» прозвучало странно и неуместно, и мальчик уже открыл рот, чтобы спросить, что она имеет в виду, когда из-за его спины вмешался не пойми откуда взявшийся отчим.
— Мать права, — пройдя к холодильнику холодно бросил он. — Тебе не стоит лезть в это.
— Я просто хотел узнать, — Генри растерянно повернулся к нему. — Это же…
— Он преступник, — перебил отчим без колебаний. — И это всё, что тебе следует о нём знать.
Слова тяжестью повисли в воздухе. Генри несколько секунд стоял молча глядя в пол и не понимая, что сказать или сделать — спросить ещё, возразить или просто уйти?
Но долго ему рассуждать не пришлось. Отчим захлопнул дверцу холодильника и, даже не взглянув на мальчика, бросил уже другим, резким тоном:
— А если в голову лезут всякие глупости, лучше займись делом. Посуду после ужина вымой.
За вечер мать больше не проронила ни слова. Она отвернулась к плите, и разговор рассыпался сам собой, оставив Генри с ощущением неловкого замешательства, от которого хотелось либо исчезнуть, либо сделать вид, что ничего не было.
Ночь так и не принесла сна. Он лежал, уставившись в тёмное окно, за которым медленно шевелились ветви деревьев, и снова прокручивал в голове всё вперемешку: письмо, резкие слова матери, холодное «преступник» отчима. Но «…если ты этого хочешь…» всплывало чаще всего остального, и он никак не мог понять, что страшнее: решиться на встречу или сделать вид, что этого письма никогда не было.
В тишине комнаты что-то тихо зашуршало: Моцарт возился в клетке, перебирая сено, и этот знакомый, живой звук на секунду выдернул Генри из мыслей. Почти сразу с другого конца комнаты донеслось сонное бормотание Арчи, и стало особенно ясно, насколько всё вокруг обычно и спокойно. И как сильно его собственный мир сейчас выбивается из этого покоя.
Хотелось, чтобы к утру мир снова встал на свои места, приняв привычные очертания.
Но этого не случилось. Тревожный поток мыслей не рассеялся, и даже не притупился. Идя к детской площадке, совершенно не выспавшийся Генри ловил себя на том, что снова и снова прокручивает вчерашний разговор, будто за ночь в нём мог появиться скрытый смысл или забытая деталь. Не появилось. Ни ответов, ни гениального решения.
Айрис он заметил издалека. Она сидела на скамейке, поджав под себя ногу, и читала комикс с таким сосредоточенным видом, будто вокруг вообще ничего не существовало. Яркая обложка журнала резала глаза на фоне серого дня. Подойдя Генри невольно улыбнулся: на ней был одновременно нелепый и героический Человек-паук, зависший вверх ногами между домами.
Айрис, заметив его, махнула рукой, не отрываясь от страницы, перелистнула и тут же нахмурилась, недовольно хмыкнув.
— Мерлиновы панталоны, какой же он в этой главе кретин, — воскликнула она. — Мог бы просто взять и сказать, а не носиться по крышам в поисках вселенского смысла и собственной драмы.
— У него специализация такая, — криво усмехнулся Генри и сел рядом.
Поттер наконец подняла на него глаза из-под вздыбленной чёлки, оценивающе прищурилась, фыркнула и с резким хлопком захлопнула комикс.
— А у тебя вид такой, будто ты тоже всю ночь по крышам скакал, — сказала она уже мягче. — Что случилось?
Он помолчал пару секунд, собираясь с мыслями, а потом начал говорить. Сбивчиво и не по порядку — про письмо, про то, как отреагировала мать на затронутую тему, про слово, которое отчим бросил, не задумываясь, и про то, как всё это теперь крутится у него в голове, не давая покоя. Айрис на удивление не перебивала. Она слушала внимательно, иногда хмурилась, иногда качала головой, но молчала до самого конца.
— Тебе нужно с ним встретиться, — совершенно просто сказала она наконец.
Генри растерянно взглянул на подругу.
— Вот так сразу?
— А как ещё? — девочка пожала плечами. — Хуже, чем сейчас, всё равно не будет. Ты либо узнаешь правду, либо перестанешь гадать. А жить с этим «а вдруг» — так себе перспектива.
Она помолчала мгновение, а потом, хитро ухмыльнувшись, добавила:
— И вообще, поменьше слушай бредни своего отчима. Он и ко мне с Сесилией относился так, будто мы сбежали из колонии для несовершеннолетних и случайно затесались среди нормальных людей. Так что после такого заявления я бы на твоём месте уже бежала на встречу с отцом. Не оглядываясь.
Смотря в её смеющиеся карамельные глаза, Генри глубоко выдохнул и впервые за эти два дня ощутил, что точно знает — он хочет пойти на эту встречу.
***
К детской площадке Генри шёл намеренно медленно, словно стараясь как можно больше растянуть каждый шаг. Это была не та площадка у магазинчика, где всегда кто-то болтался с детьми, колясками, собаками и разговорами на повышенных тонах. Эта находилась дальше, почти на самой окраине Годриковой впадины. Заброшенная, перекошенная, с облупившейся краской и ржавыми перилами. Место, куда редко кого заносило. И именно поэтому он назначил встречу здесь.
Дорога тянулась слишком долго и одновременно слишком быстро. Генри ловил себя на том, что то замедляется, то снова ускоряет шаг, словно в глубине души до сих пор сомневался, хочет ли вообще идти туда. Сердце билось неровно, неприятно поднимаясь куда-то к горлу и мешая дышать.
Карусель, что была здесь чуть ли не единственным экспонатом, он заметил издалека. Она стояла чуть в стороне, перекошенная, с одной сломанной перекладиной. А рядом с ней — мужчина.
Генри остановился почти сразу, как только понял, что это он. Но подходить не спешил. Остался на расстоянии, застыв, словно если сделать ещё шаг, всё станет необратимым, и несколько минут просто смотрел.
Мужчина стоял вполоборота, засунув руки в карманы пальто, и должно быть ждал его. Он был выше, чем Генри ожидал, но не казался внушительным — скорее худощавый, и даже немного сутулый, будто не совсем понимал, куда деть себя в этом месте. Пшеничные волосы были слегка растрёпаны, словно он прошёлся против ветра, лицо — уставшее, с резкими чертами и лёгкой тенью под глазами, но живое. Ни жестокого, ни даже колючего взгляда. Никакого образа «преступника», который преподносили ему мать с отчимом.
Но и идеальным он тоже не был.
Одежда сидела нормально, но не безупречно: пальто чуть помятое, воротник не до конца расправлен. В нём не было показной аккуратности, как у людей, которые чересчур стараются выглядеть правильно. И почему-то именно цепляло сильнее всего.
Генри поймал себя на странной, почти неловкой мысли о том, что ему нравится эта неидеальность.
И тут же ощутил внутренний протест.
Вдруг в голове промелькнула мысль о том, что он всё ещё может развернуться и уйти. И надо сказать очень соблазнительная. Нужно было всего лишь сделать шаг назад. Потом ещё один. И всё вернулось бы на свои места, будто этой дороги, этой площадки и этого мужчины никогда и не существовало.
В голове всплыли резкие голоса матери и отчима. Опасно. Преступник. Они ложились поверх друг друга плотным, давящим слоем, будто заранее объясняя, как правильно поступить. Генри сжал пальцы, чувствуя, как внутри снова поднимается знакомое напряжение.
И почти сразу поверх них вспомнилось другое. Письмо. Спокойные строки, ровный тон и ни одного требования. «Если ты этого хочешь…». Не приказ, а выбор, оставленный ему и которого до этого никто ему никто не предоставлял. Эта мысль всплыла яснее всего остального и почему-то не давала отступить.
Он вдруг понял, с неожиданной четкостью: если он уйдет сейчас, то, скорее всего, второго шанса не будет. Не будет другой площадки, другого дня, другой встречи. Это был не просто шаг вперёд или назад — это был выбор, который нельзя будет отменить.
Вдруг мужчина вскинул руку и быстро глянул на наручные часы. Потом огляделся, задержал взгляд на пустой дорожке, на перекошенной карусели… и наткнулся глазами на Генри.
Генри замер, как испуганный кролик. По тому, как взгляд мужчины задержался на нём, стало ясно — его узнали.
Несмотря на то, что он уже всё для себя решил, первым порывом было развернуться и бежать отсюда как можно дальше. Мысль оказалась такой навязчивой, что на секунду он почти поддался ей. Но Генри резко одёрнул себя, напомнив о принятом решении и о том, насколько глупо и по-детски это будет выглядеть.
Вместо этого он остался стоять, глядя на мужчину в ответ, ожидая хоть какого-нибудь движения: шага навстречу или жеста. Но тот не подошёл. Лишь чуть распрямился и продолжал внимательно смотреть.
Пауза начинала давить на них обоих и спустя долгую минуту Генри тяжело выдохнул, перехватил поудобнее рюкзак и неспешно направился к карусели, чувствуя как внутри крутанулся желудок, а пальцы занемели от судороги.
Когда между ними осталось два, может, три метра, он остановился. Вблизи мужчина выглядел ещё более взволнованным, чем издалека — и это странным образом одновременно сбивало Генри с толку и немного успокаивало.
Барти смотрел на него пару секунд, собираясь с мыслями, и только потом заговорил:
— Спасибо, что пришёл, Генри.
Голос у него был ровный и осторожный, не тёплый, но и не холодный. Такой, которым говорят, когда боятся сказать лишнего.
Генри коротко кивнул и тут же опустил взгляд, уставившись в носки своих кроссовок. Резиновая кромка была слегка стёрта, шнурки завязаны несимметрично. Смотреть туда оказалось куда легче, чем выдерживать взгляд напротив.
— Я не знаю, — продолжил Барти после короткой паузы, — что тебе говорили… Про меня и… всю эту ситуацию в целом.
Он замолчал, словно подбирая слова, но именно в этот момент в Генри вдруг что-то сдвинулось.
Где-то глубоко внутри, под слоем привычной сдержанности, начала подниматься старая, накопленная годами злость. Тело задрожало, будто от холода, но голос, когда он заговорил, оказался неожиданно ровным.
— Я пришёл сюда только за ответом на один вопрос. Почему за двенадцать лет вы ни разу не попытался узнать, как я живу? И почему теперь вдруг решили встретиться?
Барти моргнул, будто не сразу понял, что именно услышал и на его лице мелькнуло искреннее недоумение.
— Я… — он запнулся. — Я хотел видеться с тобой. Хотел быть рядом…
Генри даже дёрнулся. Что-то в этих словах болезненно резануло, будто задело глубокую, давно не тронутую рану.
— Не врите, — сказал он жёстче и намного громче, чем собирался. — Просто скажите правду. И мы разойдёмся.
Барти замер и мгновение выглядел совершенно растерянным, будто почва внезапно ушла из под ног. Он всё ещё не понимал, что происходит, но уже ясно осознавал правоту Регулуса: мальчик не настроен против него. И вместе с этим пришло другое, куда более пугающее понимание. Похоже, каждый из них знал свою версию этой истории. И эти две версии не совпадали ни в одной важной точке.
— Я писал тебе, — наконец сказал мужчина. — Может… не так часто как следовало, но писал. С регулярностью. Но лишь иногда получал на них сухие ответы твоей матери. А на большинство — вообще ничего.
— Я знаю, что этого было недостаточно, — виновато добавил он. — Я не был рядом. Не участвовал в твоей жизни даже наполовину. И это моя вина. Но я… я пытался. Отправлял подарки. На праздники, дни рождения.
Генри стоял, не шевелясь. Слова доходили до него не сразу, будто сквозь плотную вату.
— Я не исчезал, — тихо сказал Барти. — Я просто… не знал, что ещё можно сделать. А года три назад я перестал писать. Потому что понял, что это… не имеет смысла. Что я, по сути, разговариваю с пустотой.
Генри моргнул. Потом ещё раз. В голове словно что-то не совпало. Его тело осталось на месте, но внутри всё резко поехало, как плохо закреплённый груз.
— Что?.. — вырвалось у него наконец.
Мальчик посмотрел на Барти, потом — куда-то в сторону: на карусель, на облупленную краску, на землю под ногами, словно надеялся, что сама реальность сейчас подскажет ему, что делать с этой информацией.
— Я… Я никогда… — слова встали комом в горле. — Я в жизни не видел никаких писем. И никаких подарков. Никогда.
Он хотел добавить что-то ещё, но мысль вдруг оборвалась, будто из неё резко выдернули середину. Мальчик умолк — и внезапно его накрыло воспоминание.
Он был совсем мелким — лет шесть, а может, и меньше. Было лето, и в доме пахло тем самым вишнёвым вареньем, которое у него навсегда ассоциировалось с детством. Тогда он, тихо шлёпая босыми ногами, спустился вниз и заглянул на кухню.
И сразу увидел сову, сидящую на подоконнике. Большая, с круглыми глазами, она нервно перебирала когтями, а мама стояла рядом и яростно махала полотенцем, пытаясь её прогнать. В другой руке у неё было письмо. Она держала его так, будто оно жгло пальцы. И почти сразу, на секунду отвлекшись от совы — Генри это отчётливо помнил — она разорвала его пополам.
Он тогда спросил, что это. Просто спросил. Из чистого любопытства. Но мама резко обернулась и чересчур резко выгнала его из кухни, замахнувшись полотенцем уже на сына. Он даже не понял — за что.
А потом, через несколько недель, он вдруг вспомнил про ту сову и спросил о ней, уже не до конца уверенный, что это было по-настоящему.
И мама сказала, что никакой совы не было.
Что он всё это выдумал. Что он, как обычно, фантазирует.
Тогда он ей поверил.
Генри нахмурился, невидящим взглядом уставившись куда-то вдаль. Воспоминание было таким чётким, будто это случилось не годы назад, а только что.
— Я… — он снова попытался заговорить, но голос сорвался.
— Генри… — тихо окликнул Барти.
Мальчик не сразу отреагировал. Он всё ещё смотрел куда-то мимо, будто пытался совместить две несовместимые картинки в голове. Барти осторожно подался чуть вперёд, словно боялся спугнуть.
— Генри, — повторил он мягче.
Тот вздрогнул и перевёл на него растерянный, а может и потерянный, взгляд.
Барти медленно вздохнул, будто перед прыжком в ледяную воду.
— Я должен рассказать тебе всё, — сказал он наконец. — Всё, как было.
Мужчина замолчал на секунду, подбирая слова.
— Когда я познакомился с твоей матерью… я не сказал ей, что я волшебник. Не сказал, когда мы начали встречаться. Не сказал, когда мы поженились. И не сказал, когда родился ты.
Он говорил это ровно, но в этом ровном тоне чувствовалось напряжение.
— Я боялся её потерять, — признался Барти. — Боялся, что если скажу правду, она уйдёт. Что испугается, решит, что я опасный. Или сумасшедший. Я не знал, как правильно это преподнести. Всё время думал: ещё немного, чуть позже. Когда будет подходящий момент.
Он коротко, почти болезненно усмехнулся.
— Но подходящий момент не наступал и чем дольше я тянул, тем сложнее становилось рассказать. Это была моя ошибка.
Генри стоял молча. Он слушал, но будто не до конца верил, что это происходит с ним.
— А потом, когда тебе было почти год… — Барти запнулся и провёл рукой по лицу. — В Магическом Сообществе начали происходить тревожные вещи. Моё имя стало всплывать не в лучшем контексте. Меня начали подозревать. Обвинять. В общем… серьёзные вещи…
Он поднял взгляд на сына.
Генри стоял неподвижно, будто врос в землю, но по тому, как едва заметно подрагивали его пальцы и как напряжённо держались плечи, было ясно — внутри у него всё ходит ходуном. Он даже не пытался перебить, но каждое слово отца будто проходило сквозь него с усилием.
— И тогда я понял, что дальше скрывать всё нельзя. Что это уже не просто ложь. Это становилось опасным. Для неё. Для тебя. Для нас всех.
Повисла неловкая пауза, словно Крауч сам не был уверен, имеет ли право говорить дальше.
— И я рассказал ей правду, — почти шёпотом добавил он.
Генри медленно моргнул, неосознанно задерживая дыхание.
— Она не устроила скандал, — сказал Барти. — Что, наверное, было бы… логично. Она даже не накричала на меня. Просто смотрела. Долго, очень долго. А потом спросила, сколько ещё в моей жизни есть вещей, о которых она не знает.
Мужчина опустил взгляд.
— Я не ответил.
Генри незаметно сжал пальцы, будто ему в один момент стало невыносимо холодно.
— Она не была готова к этому миру, — сказал Барти тише. — К тому, о котором ничего не знала. Она сказала, что не хочет, чтобы ты рос в этом. Что не понимает его… и не хочет понимать.
Это прозвучало без злости и упрёков. Просто как факт.
— Я клялся, что такого больше не повторится. Что я всё исправлю. Что буду честным. Но…, — он выдохнул. — Она забрала тебя и уехала. Просто исчезла. Сначала я думал, что это на пару недель. Потом — на месяц. У меня тогда были свои проблемы. Серьёзные. Я пытался разобраться с ними, чтобы потом… вернуться к вам. Вернуть всё как было.
Он на секунду прикрыл глаза.
— Но когда я начал искать, стало ясно, что всё уже рухнуло. Бесповоротно.
Генри сжал пальцы так сильно, что ногти впились в кожу, но он, кажется, даже не заметил этого.
— Я пытался найти вас, — сказал Барти. — И через время у меня получилось. Я начал писать. Пытался узнать, как ты. Чем болеешь. Что любишь. Какие у тебя привычки. Боишься ли ты темноты. Любишь ли сладкое.
Генри сглотнул, предполагая, что сейчас услышит.
— Но в итоге я не узнал о тебе ничего, — закончил Барти. — Даже где ты живёшь.
После этих слов повисла тишина.
Но отчего в голове Генри вдруг поднялся невообразимый гул, вперемешку со странным писком, тем самым, который появляется, когда становится слишком душно. Он стоял глядя куда-то вперёд и одновременно в никуда. Если до этого два дня в голове не прекращался бессвязный поток мыслей, то сейчас не осталось ни одной. Исчезло все, кроме противного гула и не менее противного осознания одной-единственной вещи, которую он понял из всего услышанного.
Ему лгали всю жизнь. Все двенадцать лет. И самый родной, как он считал до этого, человек.
Но теперь, в один миг, всё оборвалось. Казалось, он больше ни в чём не уверен, ничего не понимает и ничего не знает.
Появилось странное ощущение, будто он смотрит на всё это со стороны. Как в очень чудном сне, когда понимаешь, что происходящее не совсем настоящее, но всё равно чувствуешь каждую деталь.
Генри почувствовал, как глаза начинает предательски жечь и влага подступает всё ближе. Он с шумом втянул в себя воздух, стараясь удержать её внутри, и от этого горло сжалось и начало саднить.
Дыхание стало неровным и тяжёлым, будто воздух вокруг вдруг стал гуще. Он опустил взгляд, уставившись в землю под ногами.
Молчание тянулось.
Наконец он чуть шевельнулся — совсем немного, будто возвращаясь в собственное тело.
— Мне… — голос вышел хриплым и слабым. — Мне нужно время.
Он поднял взгляд, но не прямо на отца, а куда-то рядом.
— Чтобы… это всё… переварить. Понять, — он выдохнул, пытаясь совладать с собой. — Я сейчас… не могу.
— Конечно, я понимаю, — донеслось совсем рядом, но Генри уже развернулся и пошёл прочь.
Не быстро и не медленно — так, будто шаги делались сами, по инерции неся вперёд без его участия. Тело двигалось, потому что должно было двигаться, а не потому, что он действительно этого хотел. Всё внутри оставалось где-то позади, в той точке, где он стоял минуту назад.
Барти не окликнул его сразу и не попытался остановить.
Генри успел отойти на несколько шагов, когда услышал своё имя. Голос мужчины был нетребовательным, но спокойствие в нём заставило мальчика замедлиться, хотя он так и не обернулся.
— Если ты захочешь что-то спросить… или тебе просто что-то понадобится, — ровно продолжил Барти, — ты можешь написать мне. В любое время.
Мальчик не ответил, но Крауч заметил как его голова слегка дёрнулась в жесте, отдаленно похожем на кивок.
***
Окно в гостиной было распахнуто настежь, и тёплый августовский воздух лениво колыхал тонкие занавески. На широком подоконнике, вытянувшись во всю длину, лежала рыжеватая пятнистая кошка. Она щурилась, изредка дёргала ухом и выглядела абсолютно счастливой.
Пока в какой-то момент не заметила бабочку.
Та порхнула совсем близко и кошка мгновенно оживилась. Она приподнялась, вытянула лапу, неуверенно хлопнув ей воздух, и промахнулась. Бабочка увернулась и взмыла выше. Кошка фыркнула, присела и снова вытянула лапу, теперь уже решительнее. Солнечный свет играл на её усах, а хвост нервно дёргался, выдавая азарт.
Внутри комнаты на полу, прислонившись спиной к дивану и вытянув босые ноги, сидела Айрис, держа в руках неглубокую, но почти полную шоколадного печенья миску. Она смотрела телевизор, не моргая и периодически комментируя происходящее вслух.
По экрану шёл маггловский мультфильм — что-то про странных жёлтых человечков, живущих в городе и постоянно попадающих в абсурдные ситуации. Айрис хихикала, комментируя их реплики, а иногда возмущенно фыркала.
— Была бы я на их месте, — пробормотала она, засовывая в рот печенье, — ни за что бы туда не поперлась.
В этот момент рядом с ней плюхнулся Гарри. Не сказав ни слова, парень наклонился, сунул руку в миску и сгреб целую горсть печенья.
— Эй! — Айрис резко повернулась к нему, оторвавшись от телевизора. — Ты совсем сдурел?!
Гарри уже запихнул в рот первое печенье и, не переставая жевать, скорчил ей рожу.
— Кто схватил — тот и съел, — объявил он с важным видом. — В мире выживает сильнейший.
— В мире выживает наглейший, — огрызнулась Айрис и потянулась к миске.
Гарри тут же отдёрнул её к себе.
— Жалко, что ли, для родного брата?
— Жалко! — крикнула она. — Потому что ты вчера умял свою половину, а это моя!
— А ничего, что с моей половины ты тоже умяла половину?!
— Ничего подобного!
— А вот и подобного!
Они вцепились в миску с разных сторон, таща каждый на себя, и наклонились друг к другу так близко, что почти соприкасались лбами.
— Тут было тридцать, я считала! — заявила Айрис.
— Не было тут никаких тридцать!
— Если ты слепой, это не значит, что не было!
— Да ты просто считать не умеешь!
— Умею!
— Не умеешь!
В процессе перетягивания они всё-таки столкнулись лбами.
— Ай!
Оба отпрянули, схватившись за головы, и тут же снова потянулись к миске. Они были настолько заняты собственными разборками, что даже не заметили мать, вошедшую в гостиную.
Она остановилась на пороге, скрестила руки на груди и несколько секунд молча наблюдала за происходящим.
— Мне даже интересно, — наконец произнесла Лили, — вы когда-нибудь сможете прожить хотя бы один день, не деля еду, как два голодных великана?
Лили спокойно подошла, выхватила миску у них из рук и уселась на диван. Затем взяла пульт и переключила канал.
— Раз вы не можете договориться, значит доем я.
— Это нечестно, — вздохнула Айрис и плюхнулась рядом с ней.
— Жизнь вообще штука несправедливая, — философски заметила миссис Поттер. — Привыкайте.
— Если я когда-нибудь буду писать мемуары, — заявил Гарри с трагическим выражением лица, садясь по другую сторону, — то обязательно включу туда главу: «Как наша мать систематически морила нас голодом».
— Это будет очень драматическое произведение, — поддержала Айрис.
Лили закатила глаза, но уголки её губ дрогнули. Она достала из миски два печенья и вручила каждому.
— Вот. Чтобы вы не умерли сию секунду.
Айрис и Гарри тут же повеселели и снова уставились в экран.
Солнце всё так же лилось в комнату. Кошка почти поймала бабочку, хлопнув лапой по подоконнику, где та сидела секунду назад, а обнаружив, что добычи под лапой нет, с обиженным видом улеглась обратно, глядя в пустоту.
Хлопнула входная дверь.
Кошка на подоконнике тут же навострила уши, приподняла голову, а затем спрыгнула вниз и исчезла где-то в коридоре.
— Я дома! — донёсся из прихожей слишком бодрый и явно перевозбуждённый голос Джеймса.
— Странно, — Лили бросила взгляд на часы над телевизором. — Что-то он сегодня рано.
Айрис и Гарри даже не успели ничего ответить, потому что в следующую секунду Джеймс уже влетел в гостиную.
Не вошёл, а именно влетел, сияя, как будто выиграл в лотерею миллион галлеонов, и размахивая какими-то сжатыми в руке бумагами. Он встал прямо перед телевизором, полностью перекрыв экран.
— Угадайте, что я добыл!
— Пап! — возмущённо воскликнула Айрис. — Мы смотрим!
— Это важнее, — отмахнулся он и, не дожидаясь ответа, выпалил: — Билеты на финал мира!
Наступила секунда тишины.
— Куда-куда? — не поверила своим ушам Айрис.
— На финал Чемпионата мира, — с торжеством повторил мистер Поттер. — Болгария — Ирландия.
— ЧТО?! — Айрис вскочила с места так резко, что чуть не опрокинула миску.
Визжа она кинулась к отцу и повисла у него на шее, крича что-то совершенно неразборчивое — что-то между «это невозможно», «ты лучший» и «я сейчас умру от счастья».
— Осторожно, не заедь мне в нос, — рассмеялся Джеймс, придерживая её. — Я ещё нужен вам живым.
— Ты серьёзно? — Гарри приподнялся на диване, оперся на спинку и улыбнулся. — Прямо настоящие?
— Самые настоящие, — гордо кивнул Джеймс.
Лили смотрела на них, слегка покачивая головой и улыбаясь.
— Я даже не буду спрашивать, сколько денег ты на них угрохал.
— Достаточно, — честно ответил Джеймс. — Но они того стоят.
Айрис наконец отцепилась от него, но продолжала скакать на месте.
— Когда? Где? Мы будем сидеть близко? Я всё увижу? И Крама?
— В два раза помедленнее пожалуйста, — засмеялся Джеймс.
Он положил рабочий портфель на тумбочку и, наконец, развернул билеты.
— Места, конечно, не в верхней ложе, но они очень приличные. Мы будем сидеть в мягких креслах и довольно близко к полю. В первых рядах.
— В ПЕРВЫХ?! — Айрис схватилась за голову.
— В первых, — подтвердил он.
— О, Мерлин, о, Мерлин!
— Пап, перед тем как сообщать нам это, надо было заехать в аптеку за успокоительными, — усмехнувшись заметил Гарри, — а то Айрис сейчас лопнет от счастья.
— Да ну тебя! — отмахнулась девочка, не переставая радостным галопом огибать диван.
Тем временем остальные всё-таки смогли продолжить разговор. Джеймс, смеясь, развернул бумаги и принялся объяснять, где именно они будут сидеть, показал схему мест и рассказал как ему удалось их достать.
Гарри задавал вопросы спокойнее сестры, но не менее заинтересованно: про дату, про дорогу, про то, сколько времени займёт поездка, и сколько они там пробудут.
Лили слушала, иногда уточняя детали, а иногда просто смотрела на них с тёплой улыбкой.
— Погодите, — вдруг Айрис замерла, словно ее осенила гениальная мысль, — Я должна кое-кому позвонить.
Бегом она ринулась в прихожую, едва не снеся косяк, схватила трубку стационарного телефона, набрала номер так быстро, что сама не до конца понимала, как не ошиблась, и замерла, в ожидании ответа.
Гудок. Второй. Третий.
— Ну давай же, Тёрнер, возьми трубку… — бормотала она, кусая губы и пританцовывая на носках. — Давай-давай-давай…
Четвёртый. Пятый.
— Если ты сейчас не возьмёшь, я…
— Алло?
Девочка вдохнула так резко, будто собиралась нырнуть под воду.
— О, Мерлин, Тёрнер, ты даже не представляешь, что у меня произошло!
— Айрис? — осторожно уточнил он.
— Нет, серьёзно, ты не готов! — выпалила она. — Ты вообще не готов! Господи, я сейчас взорвусь!
Она начала тараторить, сбиваясь и перескакивая с фразы на фразу.
— Папа пришёл! И у него были какие-то бумажки! И он такой: «Угадайте, что я добыл!» — и я сначала подумала, что это какая-то глупость, а потом он сказал… он сказал… БИЛЕТЫ! БИЛЕТЫ НА ФИНАЛ! НА ФИНАЛ ЧЕМПИОНАТА ПО КВИДДИЧУ! БОЛГАРИЯ — ИРЛАНДИЯ!
Она сделала паузу, чтобы вдохнуть.
— Я мечтала об этом все лето! Нет, не лето… Всю жизнь! Это как… как… как если бы тебе предложили пожить в Хогвартсе без уроков!
На том конце трубки Генри молчал, но она чувствовала, что он улыбается.
— Это… круто, — наконец сказал он. — Правда круто. Я рад за тебя.
— Не представляю, что со мной будет, когда я напишу про это остальным. Нет, я умру. Точно умру, — драматично сообщила девочка. — Запомни этот день, Генри. Просто обведи его красным в календаре и вспоминай каждый год.
Она уже собиралась продолжать, как вдруг Генри замялся.
— Слушай… — начал он неуверенно. — Мы с отцом немного переписывались.
Айрис моргнула.
— Ну? — нетерпеливо сказала она.
— И в последнем письме он что-то писал про квиддич… и про чемпионат. Наверное, про этот. Он… предложил поехать с ним.
— И? — Поттер замерла.
— Ну… я не знаю, — честно ответил мальчик. — Я ещё не ответил.
— Ты что? — Айрис издала звук, похожий на подавленный взрыв.
— Ну…
— ТЫ СОВСЕМ СДУРЕЛ?!
— В смысле?
— Это же ФИНАЛ ЧЕМПИОНАТА МИРА! — закричала она. — ФИНАЛ! Такое бывает раз в тридцать лет, если не реже!
— Я понимаю, просто… — начал он.
— Нет, ты не понимаешь!
— Мы ещё не так близки, — попытался объяснить Генри. — Это странно. Мы только начали общаться, и тут сразу ехать куда-то вместе…
— Да какая разница?! — взорвалась Айрис. — Близки, не близки! Я бы поехала на чемпионат даже с двоюродным дядушкой четвёроюродной сестры пятиюродной тёти по линии пятки на правой ноге моего папы, не то что с родным отцом!
— Айрис…
— Это не обсуждается! — продолжала она. — Ты понимаешь, сколько людей отдали бы всё, чтобы туда попасть?!
Генри что-то сказал, но она его уже не слушала.
— Нет, я даже слышать этого не хочу! — заявила она. — Если я не увижу тебя на чемпионате, я лично откручу тебе башку!
— Что?!
— Всё, — сказала Айрис. — Пока.
И, не дав ему даже попытки что-то ответить, со всей решимостью положила трубку.