chapter 36.
Будапешт, Венгрия
Ева
Сжимаю голову руками, чтобы выкинуть это из головы, но ничего не выходит. Я как наяву слышу его хриплый голос. Я снова испытываю тот же ужас.
— Твоей маме это нравится, дочка, — врет он, откидывая длинные, грязные волосы с глаз. — Тебе тоже понравится. Давай попробуем?
Я сжимаюсь в комок, сидя в его ногах у облезлого дивана, на котором лежит моя мама, после очередной дозы наркотиков. Он любит накачивать ее на моих глазах. Ему нравится, как я кричу и умоляю его не делать этого. Моему чокнутому отцу-наркоману приходиться по вкусу, когда его девятилетняя дочь дрожит от страха в его ногах.
— Ты пугаешь меня, папа, — мой голос дрожит от рыданий. — Почему ты делаешь это с нами?
Он замирает. Шприц в его руке дрожит. Меня посещает наивная мысль, что он собирается остановиться. Я надеюсь, что он пощадит меня. Но так или иначе, я знаю, что этого не случится. Этот человек... нет. Этот монстр не знает, что такое пощада.
— Я хочу показать вам с мамой удивительный мир, Ева, — жестко говорит он и его глаза закатываются от наслаждения. — Ты должна быть благодарна. Благодари меня, девчонка! Скажи, что ты благодарна папочке!
Неожиданно он начинает кричать и хватает меня за руки, поднимая на ноги. Я уже знаю, что у меня появятся новые синяки от его грубых пальцев.
Я плачу, но не произношу ни звука, когда он бросает меня на старое кресло.
Отец поднимает с пола шприц, что бросил перед тем, как меня схватить и мой живот скручивает от ужаса.
Сегодня ему мало одной мамы...
Я затыкаю себе рот ладонью, чтобы никто не услышал моих судорожных попыток отдышаться. Перед глазами все плывет, но я вижу очертания ног Эвана. Он замер надо мной, как делал каждый раз за все время нашей дружбы. Он никогда не понимал, что нужно сделать, чтобы мне помочь. Но я рада, что он ничего не предпринимает. Последнее, что мне нужно — чтобы он меня трогал.
Неожиданно он выкрикивает имя Неда и его ноги пропадают из моего поля зрения. Если бы я не была занята тем, что пыталась не задохнуться, то ударила бы его. Эван продолжает орать на весь дом, чтобы мне (хотя скорее ему) пришли на помощь.
Господи, он же разбудит весь дом.
В какой-то момент мое дыхание становится хриплым, а голова начинает кружиться от нехватки кислорода. Я знаю, что будет дальше. Потеря сознания. И я очень этого боюсь.
Наконец, меня охватывает знакомый запах мяты и моря, и теплые руки заключают мое лицо в свою ловушку. Руки Неда дрожат. Я знаю, что его лицо исказилось от беспокойство еще до того, как открываю глаза.
— Посмотри на меня, малышка, — мягко просит он и я послушно открываю глаза. — Дыши вместе со мной, ладно?
Сил хватает только на легкий кивок.
Нед прижимает меня к своей голой груди, чтобы я лучше чувствовала, как поднимается его грудная клетка при каждом вдохе. Я закрываю глаза, подстраиваясь под его дыхание. Большая и теплая рука Неда гладит меня по спине, путаясь в волосах. Мы дышим в унисон и постепенно мне становится лучше. Ужас прошлых лет уходит на второй план. Остается только он и его бешено стучащее сердце.
Не знаю, сколько мы так сидим, но когда я открываю глаза, то замечаю, что Эван действительно созвал сюда всех. На лицах у друзей удивление вперемешку с сочувствием. Теперь они знают, что я ненормальная. Знают, что я сломанная. Я всегда боялась, что люди станут относиться ко мне по-другому, как только узнают. И что хуже всего — начнут меня жалеть.
— Ты в порядке? — Тихо спрашивает Нед и, отстраняясь, оглядывает мое лицо.
Его большой палец стирает мокрые дорожки от слез с моих щек, когда я киваю.
— Благодаря тебе, — шепчу я ему.
Нед медленно встает на ноги, осторожно поднимая меня вслед за собой. Он не сводит с меня глаз, в то время, как я изучаю лица людей в этой комнате. Они просто шокированы.
Первая из всеобщего оцепенения выходит Хлоя. Она нерешительно подходит ко мне и касается моей руки. Я с облегчением осознаю, что это не жест жалости. Она поддерживает меня. Слезы благодарности застывают в глазах, когда я смотрю на свою подругу.
— Что ты сделал, Хадсон? — Грохочет голос Неда и я тут же вцепляюсь в него сильнее.
Его руки трясутся от сдерживаемой ярости. Мой сильный рокер перешел в режим защитника.
— Я... я... она... — Эван запинается и мямлит.
Я вижу страх в его глазах. Он боится того, что Нед может с ним сделать за меня.
— Я спросил, что ты с ней сделал, ублюдок! — Рычит Нед и Эван отступает на шаг назад.
Он пятиться назад точно также, как это делала я, когда он загонял меня в угол. Я злюсь на него, но продолжаю удерживать Неда за руки. Я знаю, что он сдерживается только потому что боится напугать меня. В противном случае, Эван уже бы лежал на лопатках.
— Он ничего не делал, Нед, — неожиданно, даже для самой себя, вру я. — Он пришел, когда все уже началось.
Я лгу и надеюсь, что звучу убедительно. Нед изучает мое лицо, ища признаки обмана, и к счастью не находит. Он слегка расслабляется и кивает, но в его глазах я вижу сомнение.
Нед оглядывает мое тело, ища признаки физического насилия. Но их там нет. В этот раз меня даже не коснулись.
Поверх его плеча встречаюсь взглядом с Эваном, на лице которого застыло изумление. Он был уверен, что я расскажу Неду правду. Я бы так и сделала, если бы не разгар их концертного тура. Узнай Нед правду, он бы не колеблясь выгнал Хадсона из группы. И от этого бы пострадал сам. Пострадали бы и Ирвин с Честером. И даже Хлоя. А этого я не хочу. Их выступления не должны сорваться, потому что я слишком слабая, а Эван слишком импульсивный.
— Отведи Еву наверх, Нед, — просит Рой с хмурым выражением лица и отходит с прохода.
Нед тут же подхватывает меня на руки и мы покидаем комнату.
Я обнимаю его за шею и утыкаюсь носом в его теплую кожу. Такой родной запах.
Как только мы оказываемся в нашей спальне, Нед вместе со мной на руках садиться на кровать. Его губы прижимаются к моей макушке, а пальцы путаются у меня в волосах.
В комнате царит полумрак, единственным освещением является полная луна. Ее света хватает для того, чтобы можно было разглядеть очертания комнаты и предметов.
Мы молчим некоторое время. Я слушаю тяжелое дыхание Неда и гадаю о чем он думает.
— Я так испугался, когда проснулся от криков этого придурка и не увидел тебя в кровати, — наконец нарушает тишину Нед. — Почему-то сразу подумал о самом худшем. Но сейчас даже не могу вспомнить о чем именно.
— Прости, мне не следовало тащиться вниз так поздно.
Нед напрягается.
— Ты сказала мне правду? Он точно ничего не сделал?
Я кусаю губы и через силу киваю. Моя ложь не помогает Неду расслабиться.
— Тогда почему...
Он останавливается на середине фразы, но я понимаю, что он хочет спросить. Молчу, потому что не знаю, как ответить на этот вопрос, не рассказывая правды и не солгав.
Никак.
Рано или поздно мне придется ему рассказать. Мы постоянно возвращаемся к этой теме. Она всплывает из раза в раз, и от того что я молчу, все становится только хуже. Я безгранично и всецело доверяю Неду. Но мне страшно открыть рот и заставить себя начать рассказ.
Я боюсь, что стоит только мне начать говорить о своем детстве, о тех ужасных событиях, как они оживут в моей памяти. Хотя давайте на чистоту — они никогда и не умирали. Я живу с этим грузом много лет. И каждая минута его издевательств свежа настолько, что кажется будто это было вчера.
— Вся моя семья погибла, когда мне было десять, — говорит Нед и я замираю. — Прямо у меня на глазах.
Сердце сжимается и у меня перехватывает дыхание. Я смотрю на его лицо. Прекрасные черты исказила боль. Он смотрит перед собой, будто вспоминая, тот страшный день, когда маленький мальчик с пронзительными синими глазами остался совсем один.
— Мама, папа и мой старший брат — все они умирали по очереди, пока я смотрел.
Первая слеза срывается с моих ресниц, когда я задаю вопрос:
— Что произошло?
Нед опускает голову. На скулах играют желваки. Он борется сам с собой. С воспоминаниями, что причиняют адскую боль, рвут душу и сердце. Ему трудно и я его понимаю, как никто другой.
— Террористы, — выдыхает он, сжимая кулаки. — Мы праздновали день рождения мамы, когда в ресторан ворвались люди в черных масках и объявили, что здание заминировано. Первым они убили моего отца. Он попытался вести переговоры, чтобы нас с братом и маму отпустили. Эти подонки восприняли его мольбы, как неповиновение. Они не собирались делать исключений. До сих пор помню обезумевшие крики мамы и как она сорвалась с места, как только раздался выстрел. Она успела сделать только шаг, как раздался второй. Умирая, она рухнула на пол, но продолжала ползти к его телу. — Нед замолкает, его тело трясет и я сжимаю его крепче в своих руках.
Мои слезы льются нескончаемым потоком, когда перед глазами появляется картина, на которой родители маленького мальчика умирают вместе у него на глазах.
— Спустя час, когда здание было окружено копами, эти ублюдки решили подорвать заложника у них на глазах. Они выбрали меня. Я был самым маленьким посетителем ресторана. — Я закрываю глаза, когда он произносит это. — Моему брату было шестнадцать, как старший и самый смелый из нас, он попытался меня спасти. Он попросил взять его на мое место. До сих пор помню, как он потрепал меня по волосам и велел быть сильным, а потом встал и со слезами на глазах оставил меня одного.
В конечном итоге Нед не выдерживает. Его прорывает словно дамбу и он начинает плакать. Я переживаю его горе вместе с ним. Глажу его по волосам, когда он зарывается лицом в местечко между моей шее и плечом, ища поддержки. И я даю ее ему. Отдаю всю себя целиком.
— Они не приняли его предложения, — когда он снова начинает говорить, его голос хриплый от рыданий. — На меня надели жилет со взрывным устройством и выставили за дверь, сразу после того, как зарезали брата. Он еще был жив, пока меня подготавливали к выходу на улицу. Смутно помню, как именно, но мой жилет разминировали, когда я оказался на воздухе. Следующее воспоминание — это взрыв. Они взорвали себя вместе со всеми заложниками. Выжил только я.
Мое сердце разрывается от мыслей о том, что ему пришлось пережить. Всю его семью убили у него на глазах, но он не сломался. Он стал сильным, как и просил его брат. Осуществил последнее желание близкого человека. Как же тяжело было этому маленькому мальчику? Неизмеримо.
Зная всю историю, я не могу сдержать восхищения. Он самый сильный и храбрый человек из всех кого я встречала. Пережить такое, да еще и в юном возрасте и не сойти с ума — это что-то на ровне с чудом.
Нед вывернулся наизнанку, поделился со мной самым страшным днем его жизни. Переломным моментом. Единственное, что я обязана сделать в этой ситуации, это поделиться с ним своим переломным моментом. Потому что именно к этому он и вел. Открылся для того, чтобы подтолкнуть меня сделать тоже.
Его история в обмен на мою. Его кошмар — на мой.
Давай, Ева, просто начни.
Я делаю несколько вдохов и признаюсь:
— Мой отец был наркоманом.
Нед застывает, кажется даже перестает дышать.
— Все началось с того, что он сам подсел на иглу. — Я сглатываю ком в горле и заставляю себя продолжить: — Однажды он завалился домой среди ночи и стал громить кухню. Мы с мамой спустились на шум. Как выяснилось, он искал аптечку — ему не терпелось поделиться с кем-нибудь своим открытием. Он называл это "Удивительный мир". В конце концов, он нашел, что искал. Мама сопротивлялась, когда он повалил ее на пол на моих глазах и обездвижил. Мама кричала и просила меня уйти и спрятаться. Но такой расклад его не устроил. Он оглушил маму головой об пол, а затем схватил меня за руки и привязал к ножке барной стойки. После того, как он убедился, что я смотрю, ввел наркотик маме в вену.
Я останавливаюсь, не в силах совладать с эмоциями. Воздуха снова начинает не хватать. Кажется, я никогда не смогу пройти через это.
— Дыши вместе со мной, малышка, помнишь? — Шепчет Нед и я прижимаюсь к нему теснее. Вновь подстраиваюсь под его дыхание и вновь мне это помогает. Мы дышим в унисон до тех пор, пока оба не успокаиваемся. — Сколько тебе было лет?
— Девять.
— Ублюдок. — Ярость охватывает Неда с такой силой, что его зубы начинают скрипеть, когда он сжимает челюсть.
Я должна закончить.
— В течении пары месяцев, он связывал меня и заставлял смотреть, как накачивает маму наркотиками. Он запретил нам выходить на улицу, забрал все средства связи и запирал нас дома, когда уходил по своим делам. Мы целыми днями сидели в адской духоте (окна он запечатал). Поэтому мы не могли ничего сделать. Также он угрожал маме, что если она попытается что-то предпринять, то он убьет ее и возьмется за меня. К счастью, мамины коллеги заподозрили что-то неладное и пришли к нам домой, чтобы узнать почему мама пропала так надолго. В тот день он решил, что хочет и мне показать свой "удивительный мир". — Как только последнее предложение срывается с моих губ, Нед резко отстраняется от меня.
Он пересаживает меня со своих колен на кровать и вскакивает на ноги. Выхаживая по комнате то дуда, то сюда, Нед запускает длинные пальцы в свои волосы, оттягивая их у корней.
Он зол, как дьявол. Я его понимаю.
— Умоляю, скажи, что он не сделал этого с тобой, — просит Нед, присаживаясь на корточки у моих ног.
Он берет мои руки в свои, разглядывает их несколько секунд, после чего принимается целовать. Начинает с пальцев, а затем все выше и выше. Уже в сотый раз за сегодня, мое сердце замирает.
— Нет, его спугнули до того, как он сделал то, что собирался, — мой голос звучит успокаивающе. Нед шумно выдыхает и утыкается лбом в мои колени. — Он был в бегах пару лет. Полиция не могла его найти. Эти два года были сущим адом. Мама боялась оставить меня одну, поэтому не ложилась в клинику. Ее ломало каждый день, организм требовал дозы, но она боролась ради меня. — Я поджимаю губы. Как же тяжело все это вспоминать. Глубоко дышу и продолжаю: — Когда мне было одиннадцать, он вернулся. Был зол словно черт. В тот день он избил меня до потери сознания, а маму изнасиловал. Соседи вызвали полицию, его арестовали... и больше я его никогда не видела.
Я замолкаю. Глажу Неда по спине, пока он дрожит всем телом, сидя у моих ног.
Вот я и сделала это. Рассказала ему, как все было и с чего началась моя болезнь. Поделилась событиями, которые сломали меня. Я открылась Неду Келли настолько, что теперь он знает больше, чем все остальные. И я рада этому. Рада, что пересилила себя и все ему рассказала. Рада, что между нами больше нет секретов, а значит нет и никаких барьеров. И знаете что? Так легко на душе, мне не было очень и очень давно. Это как сбросить балласт, который тянул на дно. Не день и не месяц — а целую сознательную жизнь.