Rock Me [rus h.s.]

Вспышка камер.

Крики фанатов.

Вспышка камер.

Крики фанатов.

Куча репортеров и людей облепили туровый автобус. Мы прибыли в Филадельфию, но выбраться наружу, чтобы разъехаться по домам, до сих пор не можем.

Патрик вызывал отдельное такси для каждого. Машины уже ждут за образовавшейся толпой. Но ни у кого нет идей, как добраться до них целыми и невредимыми. Даже охрана, пытающаяся расчистить путь и оттеснить толпу, выглядит бессильно в схватке с фанатами и репортерами. Они не сдаются — напротив, с каждым мгновением становятся только настойчивее, стараясь пробраться внутрь запертого автобуса.

Масса людей вызывает у меня тревогу, особенно непрекращающиеся вспышки камер. Через окно я замечаю, как кто-то карабкается на чужие плечи ради удачного кадра. Мне приходится быстро отвернуть голову и прикрыть глаза рукой, чтобы не ослепнуть от яркого света.

– С этим нужно что-то делать, черт возьми, – наклоняется Луи к окну с зажженной сигаретой во рту и руками засунутыми в карманы спортивных шорт.

На нем черная кепка, но даже она не спасает от вспышки камеры, попадающей прямо на его лицо.

– Блять! – морщится Луи, выставляя руки вперед, чтобы спрятаться от яркого света. – Я прикончу этого гребаного ублюдка! – ругается он и резко показывает два средних пальца репортеру, который продолжает фотографировать.

– Детка, спокойнее. Мы что-нибудь придумаем, – Аспен прижимается сзади к недовольному Томлинсону и обвивает обеими руками его талию, приложив щеку к мужской спине.

– И что мы можем придумать? – спрашиваю я и достаю из заднего кармана мятую пачку «Marlboro».

Мои нервы уже на пределе — и не только из-за звездной жизни, которая буквально перекрывает кислород, но и от мыслей, что меня ждет дома. Я безумно соскучилась по Тоби и маме — месяц вдали от них ощущается болезненно. Но по отцу... нет.

Он даже ни разу не позвонил, не написал, не поинтересовался, как у меня дела. И этим он заставил ту маленькую девочку, которая когда-то любила его больше жизни, окончательно разочароваться.

Папа, скорее всего, даже не в курсе, чего добилась его старшая дочь. Он все так же зациклен на алкоголе и своей жестокости.

С тяжелыми мыслями я засовываю сигарету в рот и сжимаю ее зубами, роясь в карманах светлых джинсовых шорт в поисках зажигалки.

– Есть идея, – говорит Найл, сидя на кожаном диване вместе с Гарри, с которым они обнимаются за плечи.

– Если снова предложишь пофлиртовать с фанатками и попозировать репортерам — я врежу тебе по твоему ирландскому лицу, – произносит Зейн, оторвавшись от телефона и уперевшись локтем о подлокотник дивана.

– Мне еще плохо после вчерашней вечеринки, чтобы заигрывать с фанатками, – в потолок выдает Найл с белой кепкой на голове и солнцезащитными очками, которые отобрал у Гарри.

Я вынимаю из заднего кармана розовую зажигалку, провожу большим пальцем по колесику и вспыхивает пламя. Я подношу его к кончику сигареты и, не спеша, вдыхаю через фильтр. Мои глаза медленно поднимаются с сигареты и натыкаются на два ледяных изумруда Гарри, смотрящих на меня с дивана.

Внутри все сворачивается в тугой узел, и будто тысяча раскаленных игл атакуют мой желудок. Меня настигает волна жара, но я стараюсь не подавать виду и недовольно смотрю на него. Вместо этого сдвигаю брови, давая понять одним только выражением лица, как сильно он меня отвращает.

– Что? – грубо спрашиваю я, обхватывая пальцами сигарету и выдыхаю сгусток дыма.

– Ничего, – Гарри опрокидывает взглядом мою розовую зажигалку и его губы искривляются.

Чертов ублюдок.

После того как он омерзительно со мной обошелся, я не собираюсь быть милой. Я почти простила его за ложь. Стоило ему немного смягчиться, как я сразу поддалась. Но не прошло и десяти минут, как он снова превратился в холодное, жалкое ничтожество.

– Если так нравится розовый цвет, то не бойся признаться вслух, – язвлю я, прижимаясь губами к сигарете и затягиваюсь.

– Лучше заткнись, Сандерс, пока я не прикусил твой острый язык, – сквозь стиснутые зубы бросает Гарри, сверля меня убийственным взглядом.

– Пошел к черту, Стайлс, – огрызаюсь я и показываю ему средний палец той же рукой, которой сжимаю розовую зажигалку.

– Эй, вы двое, я понимаю — у вас сексуальное влечение и все такое... – лениво проговаривает Найл с ухмылкой. – Но, может, дотерпите хотя бы до дома?

– Ты сегодня заткнешься? Не рот, а помело. И верни мои очки, черт возьми, – требует Гарри, ведь его явно задели слова блондина.

– Хрен тебе, чувак, а не очки, – поворачивает Найл голову к нему и указательным пальцем поправляет на переносице солнцезащитные очки.

Гарри закатывает глаза и отворачивается, со стиснутой челюстью глядя в окно.

– Какая у тебя идея, Найлер? – спрашивает Луи.

– Кто-то из нас мужчин должен выйти и отвлечь их. Но надо предупредить Патрика, – озвучивает блондин, отрывая голову с изголовья дивана.

– С каких пор мы джентльмены? – издает смешок Зейн.

– Мы всегда ими были, – пожимает Найл плечами.

– Ну прям рыцари, – с сарказмом произносит Аспен, продолжая обнимать Луи со спины.

– Гарри, ты за? – спрашивает Найл.

Все смотрят на вечного не в духе Стайлса, который практически никогда ни на что не соглашается. Я наблюдаю за ним краем глаза, засовываю зажигалку обратно в карман и выпускаю дым после очередной затяжки.

– Хорошо, только ради того, чтобы мы побыстрее свалили отсюда, – говорит Гарри.

– И как решим, кто пойдет? – делает Луи затяжку под гул голосов и вспышек камер за окном автобуса, а затем протягивает сигарету Аспен через плечо.

– Пусть выйдет тот, у кого яйца покрепче, – разваливается Зейн на диване, спрятав телефон в карман джинсов.

– Камень, ножницы, бумага? – предлагает Найл.

Парни переглядываются между собой, телепатически переговариваясь и кивают.

– Это же игра для сопляков, – издает смешок Аспен, прижавшись губами к сигарете.

– Как раз для нас, – Луи аккуратно убирает ее руки со своего живота и разворачивается, поцеловав в лоб.

Троица поднимается с дивана и собирается в круг возле груды наших чемоданов и сумок. К ним присоединяется Луи, и мы с Аспен наблюдаем, как взрослые мужчины с полной серьезностью играют в камень, ножницы, бумага.

– Как думаешь, кто проиграет? – Аспен подходит ко мне и мягко прижимается плечом к моему.

Мы смотрим на парней, ведущих бой между собой.

– Надеюсь, Гарри, – шепчу я и выдыхаю тонкую струю дыма.

– А я надеюсь, Найл. Он умеет справляться с фанатами, – говорит Аспен, высвобождаясь от дыма в легких.

Поединок между парнями длится недолго, и Зейн проигрывает. Меня это расстраивает. Я искренне надеялась, что Гарри выйдет к фанатам, и они разорвут его на части... Но, увы — не в этот раз.

– Блять, я не умею отвлекать, – ругается Зейн.

– Не повезло тебе, чувак, – Найл хлопает его утешительно по плечу.

– Ладно, это только ради вас, девчонки, – указывает Зейн на нас пальцем и направляется к выходу из автобуса.

– Удачи! Я уже набираю Патрика, чтобы предупредить, – осведомляет Луи, прижав телефон к уху.

Зейн тянется к ручке двери и, последний раз взглянув на нас, открывает ее. Крики моментально усиливаются — его появление вызывает, словно ядерный взрыв, а вспышек становится вдвое больше. Толпа сразу же окружает Зейна, от чего ему некуда даже наступить.

На помощь Зейну сразу идет подмога – двое высоких, мускулистых охранников. Они быстро и грубо расталкивают толпу, добираясь до него в считанные секунды. Секьюрити помогает ему отойти в сторону, увлекая за собой основную часть толпы, и у нас наконец появляется шанс выбраться из автобуса и разъехаться по домам.

***

Желтое такси подъезжает к моему дому. Я смотрю через окно на старое построение и грусть накрывает меня моментально. В груди что-то сдавливает, и я выбираюсь из машины, чувствуя, как мои ноги сопротивляются.

– Удачи, Но, – машет дружелюбно Луи.

– Спасибо, Лу, и тебе тоже удачи, – натянуто улыбаюсь я, помахав в ответ.

– Ты как? – Аспен вылезает из машины следом и обеспокоено кладет руки на мои плечи.

Она единственная, кто в курсе, что происходит в стенах этого жуткого дома — вплоть до того, что мой родной отец спился и бьет маму с Тоби.

Какое-то время мне удавалось скрывать от лучшей подруги правду, делая вид, что моя семья ничем не отличает от ее. Но Аспен не глупая. Частые ночевки у меня все расставили по местам. Она заметила, как отец одну за другой опустошает бутылки пива и, как на лице моей мамы часто появлялись синяки.

Мне было стыдно и сейчас ничего не изменилось. Но я рада, что Аспен хранит эту тайну даже от Луи.

Никому не известно, какая у меня семья. Я стараюсь скрыть от общества и прессы, где живу и кем являются мои родители. В двадцать первом веке это почти невозможно, когда каждый мой шаг становится публичным. Но я использую все усилия, чтобы правда не всплыла наружу. Иначе мне придется попрощаться с роком. И тогда... я просто умру.

– В порядке. Я соскучилась по маме и Тоби, – держусь я за чемодан, который таксист вынимает из багажника и отдает мне.

– Но не по отцу, – смотрит она на меня с сочувствием, слегка сжимая мои плечи.

Ее слова вызывают должный эффект, и я опускаю глаза на нашу обувь. Словарный запас испаряется, словно сигаретный дым на ветру. Я не хочу говорить об отце и том, какие отстраненные чувства он вызывает.

– Извини, я не должна была говорить о нем.

– Ничего страшного. Я понимаю, что ты волнуешься за меня.

– Ты ведь знаешь, что можешь позвонить мне в любое время, даже ночью?

– Знаю, – киваю я, не собираясь тревожить ее.

– Все будет хорошо, – Аспен притягивает меня к себе и мягко обнимает.

Я обвиваю ее плечи и прижимаюсь к ней плотнее, благодарная, что у меня есть человек, который облегчает мои страдания. Она словно забирает часть боли через телесное соприкосновение.

Без Аспен я бы не выжила в этом мире. Она мой личный путеводитель, без которого я бы давно потерялись.

– Мне пора. До встречи на саундчеке, – прощаюсь я и отстраняюсь, ухватившись за чемодан.

– Постой, – Аспен берет меня за запястье, остановив.

– Что такое? – поворачиваю я голову через плечо.

– Ты вспомнила прошлую ночь?

Я невольно сжимаю ручку чемодана от ее вопроса. Прошлой ночью я спала в одной кровати с Гарри. Одна лишь мысль, что он лежал рядом, вызывает сухость во рту и странное внутреннее волнение.

– Гарри ничего плохого не делал со мной. Он наврал, чтобы поиздеваться. Не было никакого секса.

– А что было?

– Он хотел отнести меня в мой гостиничный номер, но сумка с ключ-картой остались у Найла. Ему пришлось приютить меня... – неловко признаюсь я, прикусывая внутреннюю сторону щеки. – Гарри уложил меня на кровать, снял туфли, дал свою футболку... и больше не прикасался ко мне.

– Он спал рядом?

Черт возьми.

– Ага.

– Значит Гарри запал на тебя.

От ее заявления я расширяю глаза, чуть не подавившись воздухом.

– Гарри ненавидит меня.

Хотела бы я знать, почему.

– Глупости. Я готова поспорить, что он неровно дышит к тебе.

– Даже если это так, мне плевать на Гарри.

– Врешь себе и мне, Но, – вздыхает Аспен, нежно улыбаясь.

– Ладно, я пойду, – поджимаю я губы, надеясь, что она больше не станет допытывать меня.

– До встречи, – отпускает она мое запястье.

Аспен залезает обратно в такси, и я жду, пока машина не исчезает из поля зрения. Я снова поворачиваюсь к дому и, вдохнув по больше воздуха, направляюсь к крыльцу.

С каждым шагом мои колени трясутся сильнее — будто я ступаю на оголенные провода под напряжением. Ощущения запустения сразу навевают меня из-за мрачного вида дома. Пожелтевший от дождей фасад, облупившаяся краска, шаткая крыша, поросшая мхом, и старые окна, едва держащиеся в рамах. Словно тут не живут люди.

Внутри атмосфера ничем не отличается, даже хуже. Мама не позволяет мне заплатить за ремонт и не соглашается на новый дом. Никто, наверное, даже не поверит, что всемирная рок-звезда Ноэль Сандерс живет как аутсайдер.

Пока я иду, пытаясь преодолеть страхи и травмирующие воспоминания, которые притупляют шаги, замечаю, что Тоби так и не снял рождественскую гирлянду с крыши, но это даже к лучшему. Как ни странно, но разноцветные лампочки придают дому немного жизни.

Поднявшись по деревянным, скрипучим ступенькам, я ставлю чемодан возле ног и стучусь. Звонка у нас нет, потому что дом сам по себе маленький и стены в нем тонкие. Я отхожу на шаг назад, слыша приближающиеся шаги и чувствую нарастающую панику, что это может быть отец.

Ручка поворачивается и дверь открывается. Я затаиваю дыхание, но когда вижу взлохмаченные каштановые волосы, кучу веснушек на лице и голубые глаза брата — меня накрывает облегчение.

Тоби в шоке смотрит на меня с бутербродом во рту и застывает, словно видит приведение.

– Охренеть, Ноэль! – проглатывает он целый кусок сэндвича и набрасывается на меня с объятиями, отрывая от деревянного пола.

Я крепко обвиваю его шею, вдыхая родной запах. Мой нос утыкается в его черную футболку, пахнущей тем же стиральным порошком. Я закрываю глаза, наслаждаясь минутой счастья, которая так редко сопутствует в моей жизни.

– Я соскучилась по тебе, – бормочу я в его плечо.

– Мы по тебе тоже. Почему ты не сказала, что приедешь? – опускает он меня на пол с широкой улыбкой.

– Сюрприз хотела устроить.

– У тебя это здорово получилось.

За месяц, что меня не было, кажется словно младший брат возмужал еще сильнее. Он стал высоким, широкоплечим и мускулистым. Тренировки действуют ему на пользу, как и статус капитана футбольной команды. Он больше не тринадцатилетний мальчишка, зацикленный на играх — Тоби становится мужчиной.

Я разглядываю его с головы до ног и только сейчас замечаю фингал на глазу. Сердце сжимается за то, что он получил от отца, встав на защиту матери. Моя улыбка меркнет слишком быстро, и я делаю шаг, протягивая руку к его лицу.

– Ты чего? – хмурится он, глядя то на мою руку, то на мое лицо.

Я прикасаюсь кончиками пальцев к желто-фиолетовому синяку и жмурюсь, будто меня тоже ударяют. Я провожу по поврежденной коже, и Тоби вздрагивает.

– Больно?

– Не парься. Я переживу это, – убирает он мою руку со своего лица. – Шрамы украшают мужчин. Теперь ко мне подкатывают еще больше девчонок, – ухмыляется он, пытаясь вновь поднять мне настроение и продолжает есть сэндвич, словно ничего серьезного с ним не случилось.

– С каких пор насилие — это магнит для девушек?

– Ты думаешь, я не навалял отцу? – с подозрительной улыбкой он доедает бутерброд.

– Вы дрались? – ужасаюсь я.

– Нет конечно. Если бы я ударил всерьез — у него бы ребра сломались. Я так пару раз замахнулся по его челюсти, чтобы больше не подходил к маме.

– Значит, он не трогал маму больше? – спрашиваю я с надеждой.

– Пока нет, но у нее остались синяки с прошлого раза, – с печалью произносит он.

– Ты молодец, Тоби. Защитил маму. Я горжусь тобой, – я не выдерживаю и притягиваю его в объятия, прижимаясь щекой к твердой груди.

– Спасибо, сестренка. Я рад, что ты вернулась, – обвивает он меня за плечи.

– Еще бы я не вернулась после того, как ты начал половую жизнь.

– Лучше бы не начинал, – издает он смешок и отстраняется, взяв мой чемодан и потащив его в дом.

– А что не так? – я захожу за ним и закрываю деревянную дверь.

– После каждого бритья мои яйца плачут от раздражения. Никакого удовольствия, только если во время оргазма, – оставляет Тоби чемодан у тумбы.

– Фу, Тоби, без подробностей, пожалуйста, – кривлюсь я, снимая обувь.

– Ты должна знать, на какие жертвы идут мужчины ради секса с женщинами, – закидывает он руку на мои плечи, когда я выпрямляюсь.

– Тоже мне жертва. Лучше бы лечил синяк на глазу, а не брил свои яйца ради десятисекундного оргазма.

– Не надо завидовать моей активной половой жизни. Никто не виноват, что ты закрыла свои ворота и никого туда не пускаешь, – использует он метафоры.

– Господи, лучше бы ты остался задротом, – ворчу я, когда он тащит меня в другую комнату.

– Размечталась. Моя следующая цель сняться в гейском порно, – шепчет он мне на ухо.

– Ты не гей.

– И что? Зато могу стать отличной порно звездой.

– Ты что, куришь дурь с дружками? – спрашиваю я.

– Иногда, только маме ни слова. Тс-с, – прикладывает он указательный палец к губам.

– С тебя тогда пару хороших косяков из марихуаны, – тихо говорю я, чтобы мама не услышала.

– Идет, – кивает он.

Мы заходим на кухню в обнимку. Тоби на целую голову уже выше меня. Он будто растет поминутно, и я улыбаюсь ему, прежде чем перевожу взгляд на маму. Она стоит за плитой. Ее движения медленные, она мешает деревянной ложкой овощное рагу и задумавшись, смотрит на стену с вмятиной. Я не вижу ее лица, но уже чувствую — все не так.

– Мам, – дрожащим голосом произношу я.

Мама резко оборачивается, задевая тарелку на краю столешницы. Посуда в дребезги разбивается о пол. Наши взгляды пересекаются и весь мой мир разрушается, как осколки от тарелки. Мама резко прижимает ладонь ко рту, в ее глазах отображается: шок, радость и боль.

Измученное, побитое лицо матери пронзают меня, словно нож в сердце. Я разглядываю огромный желтый синяк на ее щеке, переходящий в сине-фиолетовый оттенок. Я стискиваю кулаки, изо всех сил сдерживая слезы, которые предательски подступают к глазам. Приходится подавить собственные чувства, затолкать их куда-то глубже, чтобы не выдать боль.

Ее пальцы дрожат, будто она не контролирует свои движения. Я подхожу и осторожно обнимаю ее, как фарфоровую куклу. Боюсь навредить ей, поэтому прижимаюсь едва ощутимо.

Кажется, будто мои прикосновения могут доставить боль маме. Но когда ее теплые руки обнимают меня в ответ, я понимаю — ей становится легче.

– Черт, – бормочет Тоби и бросается на пол, начиная собирать осколки.

– Дорогая моя, – шепчет мама на ухо и медленно поглаживает по голове.

Сдерживать себя становится сложнее от осознания, что синяки на ее теле — дело рук отца. У меня нет права показывать слабость в такой момент, но ее безжизненный вид разрывает меня на части.

– Я скучала по тебе, – целует она меня в висок.

– И я по тебе тоже.

– Почему не сказала, что приезжаешь? Я бы приготовила что-нибудь вкусное, а не овощное рагу.

– Ноэль хотела сделать сюрприз, мам, – отвечает вместо меня Тоби, выбросив осколки в мусорное ведро под раковиной.

– И у нее это получилось, – отстраняется она от меня и прижимает ладонь к моей щеке. – Я рада, что ты дома.

И я была бы тоже рада, если бы тут не было отца.

– Я тоже. Но я приехала ненадолго. Через пять дней «Разожги Меня» дает концерт на Wells Fargo Center, а на седьмой мы уедем, – объясняю я.

– Ого, так быстро покинешь нас, – с грустью в голосе говорит Тоби.

– Зато у нас есть целая неделя. Может, сходим куда-нибудь все вместе? – предлагаю я, когда мама возвращается к плите и помешивает рагу.

– Отличная идея, – улыбается Тоби, подходя ближе и забрасывает руку на мои плечи. – Мам, давай пойдем на концерт Ноэль. Повеселимся.

– Конечно пойдем и...

– Агата! Тащи сюда, черт возьми, еду! – раздается из гостиной грубый, пьяный голос отца.

Мама вздрагивает и торопливо продолжает помешивать рагу, словно не успеет вовремя его приготовить. Я вижу отчетливый испуг на ее лице и то, как она трясется. Деревянная ложка чуть не выскальзывает из ее рук, заставляя мое сердце сжаться.

– Я сама подам, мам, – я подхожу к ней и осторожно забираю ложку.

– Все в порядке, просто он с утра не ел... – нервничает она, опуская глаза на сковороду.

– Только залил в глотку бутылку коньяка, – выпрямляется Тоби, стиснув челюсть.

– Дорогой, не нужно, – шепчет мама, качая головой. – Он твой отец.

– Он ублюдок, а не отец. Если так хочет есть, пусть поднимет свою задницу и сам принесет еду, – бормочет он сквозь стиснутые зубы.

Я сжимаю ложку в руке, ощущая, как будто острые, грязные когти впиваются прямо в мое сердце. Оно истекает кровью от того через, что проходят мама и Тоби каждый день.

– Мы все равно пойдем на концерт. И его пьянство нас не остановит. Пусть делает, что хочет, – плюет Тоби и разворачивается, вылетая из кухни быстрее, чем я выключаю шипящее рагу.

– Я ужасная мать, – говорит она с болью в глазах.

– Нет, ты лучшая. Тоби — капитан футбольной команды, я — солистка самой популярной рок-группы в мире. И все благодаря тебе.

Я не могу слышать, как она принижает себя из-за того, что папа разрушает нашу семью. Ее вины нет и никогда не было. Но мама этого не понимает и не принимает, считая, что в ней причина.

– Тоби ходит с синяком под глазом. Он ругается и дерется с отцом. Доминик все время пьет и совсем не видит во мне женщину. А ты в девятнадцать уже вынуждена зарабатывать, потому что нам не хватает денег. Я худшая мать, если наша семья разваливается, – говорит она с виной во взгляде, и от этих слов я будто проваливаюсь в пустоту.

– А может дело не в тебе, а в бесполезном члене семьи, который пьет и бьет вас с Тоби? – спрашиваю я и открываю верхний шкаф, доставая миску.

– Дорогая, но ты же дала мне месяц... – теряется мама, приоткрыв рот.

– Пора уже признаться самой себе, что папа никогда не изменится. Рано или поздно из-за его выходок Тоби тоже начнет пить, – проговариваю я, накладывая рагу в миску.

– Ноэль, прошу... – сжимает она мое запястье.

– Я отнесу папе еду, – бормочу я и кладу ложку в полную миску, отойдя от мамы.

– Хорошо. Я пойду проверю Тоби, – тихо говорит она.

Я киваю и направляюсь в гостиную, шагая так, будто ступаю по раскаленным углям. Изнутри доносится звук работающего телевизора и пьяное бормотание отца. У меня ком застревает в горле от подступающей тошноты.

Как только я переступаю порог гостиной, запах и атмосфера резко меняются – будто я оказываюсь в другом, чужом и враждебном месте.

Я смотрю на человека, который когда-то был моим отцом и не чувствую тоски. Во мне даже не возникает желание обнять его, поцеловать или сказать, как я скучала. По этому спившемуся человеку я не буду скучать никогда. Но по тому, кем он был, когда мне было тринадцать, я скучаю до боли.

– Привет, пап, – здороваюсь я, когда он совсем не обращает на меня внимание.

Отец сидит на диване с пультом в руках и раздвинутыми ногами. Он едва поворачивает голову в мою сторону и практически не моргает. Он не сразу осознает, кто стоит перед ним, и от этого я съеживаюсь.

– Ноэль? – нечетко спрашивает он.

– Да, я принесла тебе еду, – киваю я и кладу миску на маленький столик.

Мои глаза сразу натыкаются на наполовину выпитую бутылку с коричневой жидкостью и открытую пачку сигарет.

– Когда ты вернулась из университета? – хмурятся его брови в непонимании.

– Я не учусь, – вздыхаю я, выпрямляясь.

Ты уже настолько напиваешься, что даже не помнишь, чем занимается твоя дочь.

– А где ты пропадаешь тогда? – он икает и тянется за тарелкой еды, отбросив пульт в угол дивана.

– Я три года пою в рок-группе. У нас уже третье турне.

– Значит я видел тебя сегодня утром и остальных твоих дружков по телевизору, – бормочет он и принимается есть.

– И как мы тебе? – спрашиваю я.

Я осознаю, что с ним бесполезно разговаривать, когда он в таком состоянии. Но мне нужно увидеть в нем отца, который подарил мне гитару вместе с мамой.

– Неплохо. Я переключил на футбол, – с набитым ртом выдает он.

Меня настигает горькое осознание: тот, кто сидит передо мной, больше не напоминает отца. От него ничего не осталось. Я словно смотрю на чужого человека с мертвой душой, которому безразличен мир.

Но в следующую секунду меня пробирает злость и обида. Он разваливается на диване, как бесполезная амеба, беспрерывно пьет и поднимает руку на маму с Тоби.

Все во мне кричит, что отец не заслуживает находиться здесь, не достоин еды и тем более тепла. Но где-то глубоко внутри сидит боль, ведь я знала его совсем другим. Самое страшное, что я хочу прогнать родного отца из его же дома.

– Приятного аппетита... папа... – бормочу я и выбираюсь из гостиной.

Опустошенная и потерянная я поднимаюсь с чемоданом к себе в комнату. Это единственное место в доме, где я могу побыть наедине с собой и своими непростыми мыслями.

Тут ничего не изменилось. Те же плакаты с разными рок-группами, серые стены, двуспальная кровать с черными и розовыми подушками, а также подставка для моей гитары и старый комбоусилитель, который Аспен подарила мне на четырнадцатилетие.

Гитары у меня с собой нет — Дез должен привезти ее домой к вечеру. Если бы она была сейчас в моей комнате, я бы уже давно воспользовалась ей, чтобы унять эту ноющую боль, сдавливающую грудную клетку.

Кроме рока и таблеток меня больше ничто не спасает. В моей розовой электрогитаре есть особая сила — она умеет исцелять. Но сейчас рана раскрыта и сильно кровоточит.

С тяжелой ношей на сердце я принимаюсь разбирать вещи из чемодана и перетаскиваю их в шкаф, пока мой телефон не звенит в заднем кармане.

Я достаю мобильник и на экране пишет: «Патрик». Безумно хочется отклонить его номер, но я сажусь на кровать и отвечаю на звонок, зная, что это может быть важно.

– Не прошло и двух часов, как ты уже беспокоишь меня, – говорю я, разглядывая выцветшие плакаты, которые давно пора сменить.

– Продюсер хочет, чтобы вы выпустили новую песню. Я уже позвонил остальным и всех предупредил, – отвечает он чересчур быстро.

– Мы только вернулись домой. И у меня нет новой песни, – устало вздыхаю я.

– Гарри сказал, что у него есть текст и мелодия. Через два дня пойдешь к Найлу — Стайлс будет ждать тебя там. Вместе доработаете куплеты и припев, – диктует Патрик тоном, не допускающим возражений.

– Почему именно я? Отправь кого-нибудь другого.

У меня нет желания сидеть с Гарри и работать над его песней. Лучше сразу умереть.

– Потому что только вы с Гарри умеете сочинять. Луи однажды попробовал — ты помнишь, чем это закончилось.

Проклятье.

– Он может просто скинуть мне фото текста и запись мелодии. Необязательно встречаться лично.

– Ноэль, вы и так будете дома всю неделю. Сделай, как я прошу. Мне не нужны проблемы с Вильямом — и тебе тоже.

Чертов продюсер. И чертов Гарри с врожденным даром писать песни.

– Ладно.

– В Вашингтоне запишем в студии звукозаписи трек и выпустим ее. Поэтому не смейте накуриваться марихуаной, тем более принимать наркотики, – ворчит Патрик, словно не менеджер, а отец всей группы.

– Господи, я никогда не употребляла наркотики, Патрик, – морщусь я.

– Но ты поедешь к Найлу. А этот белобрысый ирландец способен убедить понюхать кокс даже пожилую старушку.

– Я на него не ведусь, если ты не заметил.

– Заметил. Зато на кудрявого британца у тебя слюни текут не хуже, чем у него на тебя. Но если вы вдвоем начнете трахаться по углам, как Луи с Аспен — клянусь, я вас обоих прикончу, – заявляет Патрик.

Моя челюсть сталкивается с полом от его слов.

– С чего ты взял, что я запала на Гарри?! – возмущено спрашиваю я.

– Я все сказал. Во вторник в шесть вечера за тобой заедет Дез и отвезет к Найлу, – отрезает он и сбрасывает звонок, даже не дав мне возможности высказаться.

Я бросаю телефон на кровать и поднимаюсь, успев разочароваться в сегодняшнем дне более сотни раз. В последнюю очередь мне хочется сталкиваться с Гарри и делать с ним что-то совместное. Но я не имею права отказываться.

Мне слишком тяжело оставаться с ним наедине – это никогда не приводит ни к чему хорошему. С каждым разом стена между нами становится выше и прочнее. Уже несколько раз мы пытались пробить ее, но это обречено на провал. Гарри всегда будет ненавидеть меня, а я — его. Он отвратительно со мной обращается, будто я разрушила ему жизнь.

•