Ритм восстания

Мэйсон Картер, будучи хорошо воспитанным юношей, более не докучал Симран своим вниманием, однако, обладая эгоистичным нравом и завышенным самомнением, что с детских лет было привито ему семьей, он не мог не думать о той, что столь дерзко его отвергла. Он не понимал, что именно его беспокоило: впервые кем-то задетая гордость или девушка, которую он не сумел очаровать. Прежде ему удавалось это легко: во-первых, потому, что внешность и хорошая родословная уже играли ему на руку. Нынешние женщины предпочитали болтливым мерзавцам богатых наследников, поскольку научились понимать, что в жизни главное - комфорт. Данную истину подсказал юноше отец; собственно, на того Мэйсон и равнялся. Отец всегда советовал ему держать голову прямо и опускать её только в том случае, если необходимо оценить дамские ножки; в остальном же - никогда не склоняться, никогда не показывать слабости и идти к цели широким шагом. Картер-старший знал, о чем говорил: в прошлом, в ревущие двадцатые, его семья сделала целое состояние на облигациях, однако во время Великой депрессии они потеряли треть своего богатства и были вынуждены мигрировать. В сорок третьем году Картеры вновь вернулись в Нью-Йорк и впредь владели сетевыми магазинами. По материнской линии Мэйсон богат звездными спортсменами: дед был отличным игроком в конном поло, а прабабка являлась известной примой-балериной. Именно желанием дедушки Мэйсона отдали в плавание, где он достиг успеха и не намерен бросать это дело.
И так, он, хорошо сложенный, не урод и с достойной родословной, был отвергнут обыкновенной девчонкой - и почему? Долго он задавался этим простым вопросом. Почему же? Тогда, не получив объяснений и даже не имея возможности поговорить с обиженной Симран, чем вдвойне был оскорблен, Мэйсон Картер решил наблюдать за ней издалека. Он делал это с осторожностью и не навязчивостью, каким только мог похвастаться.
Он видел её во время занятий, когда она выходила к доске решать логарифмические уравнения; когда пела в хоре и получала похвалу за чистый голос; когда прощалась с приятелями из шахматного кружка, который она стала реже посещать. Он видел её в коридорах, где вместе с Джоди она читала модный журнал и хихикала над новомодными сорочками. Он слушал её на литературе, пока она, держа в руках тетрадь, читала стихотворения. Симран занимала все поле его зрения, но оставалась недосягаемой. Но что больше ранило Мэйсона, она даже не смотрела в его сторону, словно его не существовало.
Однажды, забирая книги из шкафчика, Мэйсон вместе с товарищами по плаванию выходил из школы. Они болтали о всякой чепухе и пребывали в бодром настроении, во всяком случае до тех пор, пока сощуренные шоколадные глаза Мэйсона не заметили легкую фигурку Симран, что подобно бабочке порхала в объятия незнакомца в темной одежде. Он наблюдал за влюбленными сперва с неожиданностью, затем его шок сменился на обиду, которую он старался не выдать и лишь сжимал ремень своей сумки стальной хваткой. Даже осознавая, что Киви ему не принадлежала, он не мог управиться с ядовитым чувством зависти, когда видел с каким трепетом обнималась счастливая пара. Он сглотнул, сконцентрировав все свое внимание на руках, обвивших осиную талию, на губах, целовавших её губы... На глазах, с любовью глядевших в её глаза.
«Им должен быть я», - вспыхнуло в сознании Картера яростной вспышкой, которая еще долго не могла потухнуть. Вдобавок, приглядевшись повнимательнее, он все-таки узнал лицо незнакомца и рассердился в разы сильнее, униженный тем, что ему предпочли какого-то бродягу-музыканта, к тому же битника, а тот точно им являлся, судя по наряду. Этого Мэйсон не смог простить Симран и на следующее утро он поймал птичку в клетку.
— Я был о тебе лучшего мнения, - храня в себе желчь обиды со вчерашнего дня, фыркнул он с пренебрежением и смотрел на Симран взглядом, в котором отражалось раздражение.
Обомлев от неожиданности, Киви обернулась в немом вопросе и, не докрасив губы в розовую помаду, в защитном жесте скрестила руки на маленькой груди под сорочкой.
— Что тебе нужно, Мэйсон? У меня нет желания с тобой разговаривать.
Её голосок, светлый и чистый, как щебет воробья, обыкновенно действующий на парня как успокоительное, впредь сердило пуще прежнего от того, что отныне он знал, что этим волшебно-нежным голосом она ворковала с другим.
— Я видел вас. Тебя и этого бродягу, - рявкнул он, теряя самообладание, ведь она глядела на него своими выразительными оленьими глазами, обрамленными подкрашенными ресницами, побуждала в нем эту неконтролируемую ревность.
— Даже если и так... Тебе какое дело? И он вовсе не бродяга! - Симран скривила рот и попыталась отвернуться, однако Мэйсон сильно схватился за её плечо, не позволяя шелохнуться, отчего та испуганно ахнула.
— То есть ты не споришь с тем, что я сказал? Ты любишь его?
— Я прошу тебя убрать руку.
— А я требую, чтобы ты объяснилась со мной! Он твой любовник, этот раздолбай?
— Он писатель и музыкант! И я не обязана отчитываться перед тобой. Мы с тобой не имеем отношений, ни дружеских, ни личных!
Рассерженный заявлением, Мэйсон хотел было ударить по шкафчику, однако удержавшись, перевел участившееся дыхание и едко усмехнулся. Он решил бить словами, не беспокоясь о чувствах девушки и не выбирая выражений, просто прыснуть яд ей под кожу и довольствоваться результатом.
— Какова умница! Связалась черт пойми с кем и даже не стыдишься встречаться с ним у ворот школы! Твои подружки потрудились на славу - вылепили из тебя свою точную копию. Такую же поверхностную, глупую шлюху!
Прежде, чем Мэйсон успел договорить, Симран прервала его хлесткой пощечиной. Его лицо осталось на месте, но он заметно побелел, видимо, от подкрадывавшегося приступа гнева, который он глотал ради себя же. По своей природе Мэйсон считался импульсивным, жестоким и нетерпеливым, если что-то шло против его планов. Являясь спортсменом, он нередко задыхался этими отрицательными качествами, потому что всячески воспитывал себя во всем быть лучшим. Если же он в чем-то не преуспевал, то выходил из себя и работал в разы усерднее.
К его сожалению, Симран не была видом спорта. Она являясь отдельной личностью, со своими мыслями и чувствами, её нельзя было контролировать, как бы сильно того не желал Мэйсон. Потому, получив оплеуху, он просто сжал челюсти и давал себе время успокоиться. Симран тоже не ожидала удара - то было рефлексом на оскорбление. Она испуганно вжалась в дверцу шкафчика и не моргая впилась взором в нависшую над собой фигуру. Глазные яблоки Мэйсона налились слезами и покраснели; он гневно дышал через раздутые ноздри и старался не смотреть на Симран.
— Послушай внимательно, что я скажу, - хрипло произнес Картер от того, что голос его сел, — такие как он, уличные отребья, пользуются наивностью девушек, а получив свое, исчезают. Он всего лишь играется с тобой и он не даст тебе того, что тебе действительно нужно.
— Да что ты можешь знать об этом? - едва не плакала Симран от беспомощности. — Мы любим друг друга.
— Насколько её хватит, вашей любви? Ты из-за него ушла в ночь танцев? Ты ушла с ним? Ответь мне немедленно! - шатен стукнул ладонью по шкафчику, не обращая внимания на боль в кисте. — Впрочем, можешь не отвечать, это очевидно. Ты променяла меня на мусор.
— Он не мусор!
— Прости, на битника, - в иронии хмыкнул Мэйсон.
— Какой же ты болван и выскочка...
— Зато я в состоянии дать тебе стабильную комфортную жизнь. Тебе не пришлось бы переживать за будущее.
— Мне не нужна жизнь рядом с тобой. И от тебя тоже ничего не нужно, - зашипела Киви в абсолютной неприязни.
— Неужели? - просиял он в злорадной улыбке. — Посмотрим как ты заговоришь, когда он променяет тебя на другую женщину или просто уедет, ничего не сказав. Битники ведь этим и славятся? Непостоянством. Но знаешь что? - приблизился он к ней вплотную и подхватил пальцем подбородок, который она гордо запрокинула. — Когда это произойдет, я с радостью приму тебя в свои объятия.
Киви сглотнула.
— Иди домой и жди, - она язвительно процедила сквозь сомкнутые зубы, отдернув голову.
Мэйсон принял вызов, сверкнув очами, и отступил назад, давая девушке свежий воздух. Она глубоко вздохнула, еще не отойдя от неприятной беседы и отвернулась, стараясь унять дрожь в коленках. Мэйсон давно ушел, однако Симран стояла неподвижно, словно восковая фигура, и все буравила взором розовую помаду. В конце концов, она приняла решение, посчитав его мудрым, никому не рассказывать о случившемся и просто жить дальше. Мэйсон, вероятно, пытался посеять в ней зерно сомнения, но, увы для него, Киви верит Джеку. Он ни за что не поступит с ней таким недостойным образом.

***
С той поры Симран иначе относилась к Мэйсону; если прежде он представлялся ей типичным пижоном, то впредь она была с ним осторожна. Чувство, что за ней наблюдают понемногу перерастало в навязчивую идею, и вскоре она заболела мыслью, что об её тайной любви к Джеку станет известно не только всей школе, но и родителям, чего допустить Киви просто-напросто не могла, ибо это приведет к катастрофе. Страшно думать, что случится, если семья узнает об её отношениях с человеком, которого они несомненно сочтут недостойным. Мистер Мосс таких на дух не переносил; он звал их рызгельдями, раковыми опухолями американского общества, подонками, не способными на труд и травящих светлые умы своими вульгарными стишками. Обо всем этом узнала Киви из его собственных уст за завтраком, когда мистер Мосс читал утреннюю газету и бранился на личностей подобных Джеку.
— Что плохого они делают, папа? - не удержалась от вопроса Симран.
Бенджамин взглянул на неё, опустив газету.
— Их вина в том, что они призывают общество отказаться от ценностей, которые создавались веками, ради иллюзии, которую они выдумали или, если быть честными, породили от наркотиков! Запомни, дочка, все они, хиппи, битники... эти панки - кучка несостоявшихся людей, которые сами ничего не добились в жизни и другим пытаются навредить.
— Они никого не трогают, ты к ним несправедлив, - легко, без страха, высказалась Симран и уверенно встретила недовольный взгляд отца, который от услышанного нахмурил брови.
Полицейский жетон на его груди блеснул, как бы взирая на Киви многозначительным образом. Она знала темперамент отца и также знала, что ходила по тонкому льду, поскольку мистер Мосс не был уступчивым в отношении споров, если, к тому же, был уверен в своей правоте.
— Битники пишут правду хлестким языком, но они обращают внимание на важные вещи. Они указывают людям на их пороки и не стесняются рассуждать об этом, - продолжила Киви в надежде убедить отца, только Бенджамин пребывал в плохом настроении и посему оставался глух и слеп к попыткам девочки выбелить репутацию битников в его глазах.
— Мой тебе совет, птичка: встретишь битника или хиппи - разворачивайся и уходи. Я знаю, ты у меня умница, но все же, ради твоего же блага, мой долг предостеречь тебя. Они - дурная компания.
— Потому что они - другие?
— Нет. Потому что они живут неправильно. Они живут одним днем и совершают глупые вещи, не думая о последствиях.
Помолчав, Симран не решилась более развивать эту тему и окончательно поняла, что семья ни за что не примет Джека и от того она вынуждена молчать о своей любви. Поэтому ей следовало быть осторожней. Теперь Джек не приезжал за ней в школу; они встречались за три квартала от неё и либо покидали Бруклин либо держались ближе к центру, проводя время в кинотеатре или в закусочных.
В один из таких дней голубки условились вместе отправиться на очередную забастовку, что проходила в Центральном парке. На дорогах, по 59-й улице, образовалась длинная пробка из-за демонстрантов, перекрывших проезжую часть. Они, проходя вдоль автомобилей, держа высоко к небу нарисованные плакаты с призывом прекратить войну, горланили вызубренные лозунги. Их было более тысячи человек, разной возрастной группы, национальности и социального статуса. Среди этого хаоса звуков, красок, движения находились и Джек с Симран.
Держась за руки, они шествовали за остальными протестовавшими по парку, подняв свободные сомкнутые кулаки над головами и скандировав «свобода духа - конец войне!», «Не доверяйте никому старше тридцати лет», «Пусть гремят салюты, но не пушки».
Солнце ослепляло, и Джек надел очки, а на голову Симран кепку. Он мог и не приходить сюда, потому что относился к происходящему во Вьетнаме с равнодушием, однако для Киви было важно проявить свою гражданскую позицию, и ему захотелось поддержать её. Пока марш продолжался, Рокфри бросал любопытные взгляды на её фигурку в красной юбке и синем свитере, мысленно хихикал над короткими косичками, которые она украсила алой лентой и, закурив, слегка дернул её на себя.
— Ты чего? - споткнулась она, сердито цыкнув.
— Смотри, кто здесь, - таинственно улыбаясь, указал тот на скамейку, у которой собрались парочка знакомых им людей.
То были Стив Крокс, Буфф, Валентин и Дори. Они, наряженные в черные костюмы с шелковыми галстуками и строгими бабочками, держали самодельные таблички, на которых нацарапаны цитаты из мировой литературы и лозунгами, чье авторство осталось под мраком тайны. Между тем, Стив Крокс, самый оригинальный из них, начеркал громкие, грубые выражения прямо на своем костюме, не пожалев яркой белой краски, на которую прохожие невольно обращали внимание. При виде подходящих голубков, битники вытянулись в струну и приветливо стянули с себя шляпы.
— А вы здесь каким ветром очутились? - улыбкой передала радость встречи Киви.
— Попутным, - отозвался Буфф.
— Джек сообщил о твоем желании участвовать в марше и мы тоже захотели присоединиться. В конце концов, в этой треклятой войне погиб мой друг детства. Сгорел. Даже праха не осталось.
— Давайте поднимем весь Манхеттэн на уши... Нет, всю Америку, чтобы Белый Дом по швам пошел от нашей мощи! - поднял старую флягу, времен второй мировой, ввысь и торжественно провозгласил Дори. — Мой отец сражался за освобождение Франции, вернулся живым, хоть и контуженным. Он часто повторяет, что единственная забота человека - не допустить войны, и с этой задачей мы провались с треском.
С этой скорбной и в то же время торжественной речью они вшестером примкнули к остальной массе и шефствовали по всему парку. Едкие, еще не достигшие пика своего ультрафиолетового излучения, солнечные лучи лукаво просачивались сквозь пушистые облака, что подгонял южный ветер. Громче восклицаний демонстрантов были автомобильные гудки, недовольство тех, кто спешил по своим делам, но был вынужден угодить в непроходимую пробку.
Буфф, надравшись от пойла во фляге, предался стихосложению, своей шумной импровизацией смущая студенток, презрительно вглядывавшихся в его пузо.
— Эй, кончай со своим лепетанием, если не хочешь снова угодить за решетку, - Джек мягко боднул его в бок, на что Буфф прибавил шагу, читая свое сочинение с большим чувством и театрально размахивая волосатыми руками.
— Неисправимый чурбан, - посмеялся над поэтом Дори и кивнул остальным, — оставьте его, он сейчас не с нами. В его голове стишки плывут на гондолах по коньячному каналу.
— Во фляге был коньяк? - нахмурился в неодобрении Джек.
— Немного. Он тяпнул в клубе водки. Они с Мэри пили на брудершафт, - ответил Стив Крокс, — а ты ведь знаешь, что он не в состоянии отказать Мэри.
Джек, наблюдая за скандирующим Буффом, зацыкал. Симран ясно видела, что Рокфри не нравилась вольность или скорее безрассудство, которое проявлял его приятель, вовсе не думавший о последствиях. Но также она не питала неприязни к поведению поэта; отнюдь, своенравие Буффа забавляло её, в какой-то степени даже восхищало. Симран считала, что истинный гений своего дела должен быть безрассудным, чудаковатым, взбалмошным.
— Окажись здесь мой отец, он бы спятил при виде Буффа, - хихикнула Киви.
— Он у тебя, вероятно, интеллигент?
— Ох, намного хуже, - красноречиво посмотрела на Дори она и, помедлив, добавила, — полицейский.
— Как мы любим полицейских! - сердечно воскликнул Стив Крокс с тонкой ноткой сарказма, которую Симран сочла за искренность и одарила битников самой душевной улыбкой.
— Ты знал? - шепнул на ухо Джеку Дори.
— Впервые слышу, - ответил тот.
Нельзя сказать, что бы Рокфри волновала профессия отца его возлюбленной, однако он никогда не находил общего языка с представителями правопорядка. Ни в свои шестнадцать, ни в двадцать, ни теперь... Полиция с придирчивостью относилась к любым, кто не был похож на типичного американца, а стоило Джеку раскрыть рот, как обыкновенное столкновение с полицейским заканчивалось одним и тем же сценарием - его задерживали и назначили исправительные работы. Вспомнив о прошлом, Рокфри поник и совсем не участвовал в разговоре, который перетек в более приятную тему. Симран смеялась над анекдотами поэтов, обменивалась с ними любезностями и с детским интересом слушала философию, которой делился Стив. Вскоре к ним подтянулся и Буфф, покончивший с импровизацией и заодно получивший шишку на лбу от пустой банки газировки.
Внезапно ему пришла, по его мнению, отличная идея.
— Нельзя так, я возражаю! Королевам место на троне! - настаивал он, пытаясь усадить Киви на свое плечо.
Она упиралась и краснела.
— Я же в юбке! Ой!
Смеясь, Буфф аккуратно подхватил её за ноги и, усадив на одно плечо, с дрожью в костях, выпрямился. Симран взлетела ввысь, и её взору открылся панорамный вид на парк и на толпу, и на тыкавших в неё пальцем людей, на высоко поднятые флаги и плакаты. Небо стало ближе земли, а смех Буффа заразительнее. Он крепко придерживал её, иногда нарочно пугал что уронит и хохотал вновь. Джек, наблюдая за истерией Киви, которая не знала за что ухватиться, все боясь упасть, нервно ни то смеялась ни то плакала.
— Держись! Держись крепче! - свистел Рокфри, улыбаясь ей.
Симран впилась в него жалобным взглядом.
— Ну же, ребята, накатим бабца!
— Живем пока молодые! Хоп-хоп-хоп!
— За славную Америку! - загудели они хором и, подняв кулаки вверх, рванули через толпу.
Симран, вцепившись в плечи Буффа, визгливо закричала. Ветер хлестал ей по лицу, играясь с челкой. Она жмурилась, но в любопытстве все равно подглядывала за происходящим, едва различая дрожащую картинку. Буфф бежал как носорог, неуклюже и на таран, не забывая о девчонке на своем плече и не давая ей соскользнуть. Их боевой клич раздавался по всему маршу, перекрикивая даже рупор.
Когда Симран наконец привыкла к переполоху, что устроили битники, и уже, широко улыбаясь, вопила типичные кричалки, карамельные глаза её, беспорядочно проходившие по головам каждого, случайно остановились. Она поняла не сразу, а когда осознание сигнальным взрывом отдалось в мозгу, девочка испуганно выкатила глаза.
— Папа...
Действительно, по правую сторону, где находилась цепочка полицейских машин, стояли в ряд офицеры, очевидно, приглядывавшие за бастующими на тот случай, если что-то пойдет не так, как это было однажды в Чикаго...
Мистер Мосс, держа руки на боках, с прищуром провожал толпу. Он был одет в свою обычную форму, в начищенную до блеска фуражку. На его поясе Симран могла видеть резиновую дубинку и рацию. Девочка быстро отвернула голову и, считая удары сердца, наклонилась к уху битника.
— Спустите меня.
— Ты что, уже устала? - все хохотал Буфф, тем не менее Киви было не до смеха.
— Там мой отец! Ах, если он меня увидит! Спустите меня! Ну же, скорее...
Джек проследил за взглядом подружки, только народу было слишком много и все, что он сумел разглядеть - пара ботинок и глаженные брюки.
Очутившись на своих двух, Симран нервно разгладила юбку и с волнением обратилась к товарищам с просьбой:
— Пожалуйста, уйдем отсюда!
— Но мы только пришли!
— Если папа увидит меня, он до конца моих дней закроет меня под замок, - твердо произнесла она, глядя на Рокфри.
Симран старалась всем своим видом показать, что не шутит; что угроза намного серьезнее, чем можно подумать. Праведный гнев отца подобен природному катаклизму, чьи последствия необратимы. Боясь быть пойманной, Киви пряталась между проходящими людьми и воображала себе скандал, который будет ждать её дома. Бенджамин не терпел лжи и неповиновения. Он доверяет дочери как самому себе, и прознай тот о тайнах, что она таит в себе, непременно придет в разочарование. Это разобьет Симран сердце. Она вынуждена лгать и разрывать себя на части, чтобы удовлетворить душу, но не подвести разум.
Размышляя об этом, она впала в панику и схватилась за голову, стараясь отогнать неприятные мысли. Заметив её смятение, Джек решительно отвесил:
— Желаю удачи, господа, но нам пора!
Буфф расстроено вздохнул.
— Как же так! Вы нас бросаете, а мы здесь исключительно ради вас!
— Простите! Извините меня, - не поняла шутку Киви, сердечно умоляя, на что битники хохотнули и, отбивая кулаком по грудине, возобновили шаг.
Их голоса слились со всеобщим эхом. Джек и Симран ушли в противоположную сторону от полицейских, удаляясь на безопасное расстояние, куда уже не доходил голос рупора и сигнальные гудки.
— Ну-с, твой папа, выходит, полицейский, - взяв девушку за руку, вдруг заговорил Рокфри.
Как бы он не пытался не думать об этом, назойливый внутренний голос повторял одно и тоже. Ему не нравились полицейские и он им тоже не приходил по вкусу, потому его обеспокоила столь неожиданная новость. Как теперь быть? Тяжело понравиться любому родителю, однако, если родитель возлюбленной к тому же полисмен, все куда хуже.
— Это так, - подтвердила Симран, — не пугайся, он хороший.
— Я не боюсь. Чего мне бояться? А вот ты, по-моему, перепугалась до чертиков, - он метнул на неё взгляд, проверяя её реакцию.
Киви выдавал легкий румянец и то как она сжимала в кулачке подол юбки.
— Понимаешь... он человек старых взглядов.
— Понимаю. Ему бы не понравилось видеть нас вместе.
— Я не то имела в виду, - резко остановилась Симран, готовая защищаться, на что Джек расцвел в снисходительной улыбке и зачесал ей выбивавшуюся прядь.
— Незачем, Симран. Я все понимаю и не обижаюсь. Таких, как я, обычно сторонятся. Такова наша участь... Гонимые всеми и понятые единицами. Да и странно это, если я понравлюсь твоему отцу, - уже с игривостью прибавил Рокфри, хитро прищурив веки, — но знаешь, это неважно. Полицейские - не в моем вкусе. Видишь ли, меня больше привлекают молоденькие девочки. Или, если выражаться точнее, брюнетка среднего роста с чистыми любознательными глазами, милым ротиком и щечками, как у поросенка.
Симран настолько возмутилась последнему слову, что рассмеялась и собрала руки на груди.
— Так у меня поросячьи щеки?! Спасибо, что нос не пятачком!
Джек искренне хохотнул и всю дорогу целовал её лицо и руки, тем самым вымаливая прощения. Они бродили по улочкам в несуществующем направлении. Не было конечной точки: любое место, куда двое заглядывали, оказывалось просто промежуточным. Так они посетили магазинчик антикварных вещей, где перемерили французские парики и подарили друг другу бронзовые броши с гравюрами. Следующим пунктом стала закусочная, в которой они отведали вафли и клубничные коктейли, заодно перемерив солнечные очки, излюбленные хиппи - в форме сердца, в круглой оправе, в ромбовидной и на шнурках.
— Как же хорошо с тобой, - улыбаясь, Джек притянул к себе Симран и оставил на её губах мягкий поцелуй. — Хотел бы я забрать тебя и уехать куда глаза глядят.
— Мне такое даже не снится... Я птица в клетке, но не с тобой. Благодаря тебе я чувствую себя свободной. Ты даришь мне другую жизнь, Джек...
— Я подарю тебе больше, - шепнул тот, лаская нежную скулу, — я покажу тебе мою жизнь, если ты готова?
— Полагаю, да. Я тебе доверяю. А ты мне?
— Безусловно.

***
Истинный яд в крови - это агония, что возникает в нас в мгновение полного отчаяния. Душа ни то, чтобы уходит в пятки, а выворачивается наизнанку. Стирает кости в порошок, разжижает мозг, лишает его кислорода... Это живая смерть и это то, какие страшные ощущения испытывала Нэнси.
Организм, получавший желаемый стимулятор, внезапно лишившись его, совсем протух. В первое время тело билось в припадке, затем в истерии и помешательстве. Нэнси не помнила себя, она не хотела ничего, кроме заветного нектара. Оказавшись наедине со своими демонами, по сути ребенок, она теряла связь с миром и уходила в себя... глубоко-глубоко... и пробыла в этой спячке больше, чем могло показаться каждому, кто смотрел на неё. Нэнси видели, но не вглядывались, а она погибала в одиночестве. Первая неделя прошла как в тумане: кузен не выходил на связь, и Нэнси осталась без заветных пилюль. Она стала раздражительной, плаксивой, следом появилась паранойя. Ей все мерещилось, что за ней наблюдала полиция, что все вокруг знают об её зависимости. В конце концов, однажды вечером, она сдалась и позволила видениям провести свой разум.
— Кто там?! Кто там за окном! Покажись! - крикнув, Нэнси бросила в стену тарелку, уверенная в том, что снаружи действительно прятался некто и проглядывал за ней.
Испуганная бабушка, издав привычное «ыыы», не имела возможности подняться с кресла и только плакала. Несчастье не позволяло ей обнять девочку и успокоить. Между тем, метая посуду, Нэнси все больше сходила с ума.
— Прочь отсюда! Я ничего не делала! Я не причем! Уходите! Я ничего не знаю!..
Позже она заперла двери и окна, задернула шторы и спряталась в своем шкафу, повторяя без остановки одни и те же фразы.
Следующие дни Нэнси не покидала дом и отказывалась общаться с друзьями.
«Они что-то знают и хотят сдать меня полиции!», - закутавшись в одеяло, твердила она без умолку.
А когда её пришла навестить Джоди, она даже не вышла в переднюю.
«Они что-то замышляют! Нельзя никому верить». «Никому не верь, Нэнси». «Против тебя плетут интриги».
После приступов галлюцинаций, когда зависимость вместо того, чтобы оставить бренное тело, наоборот усилило девичьи муки, наступило физическое недомогание. Нэнси горела изнутри, её рвало. Она худо питалась и тошнило её желудочным соком. Дрожа от озноба, но при этом страдая потливостью, она уже решилась броситься просить помощи у Бенни. Увы, до сих пор страдая навязчивыми мыслями, её страшила идея выйти на улицу. Оставалось лишь рыдать от бессилия.
«Мне нужна всего лишь одна таблетка... всего лишь одна щепотка... всего лишь одна...».
Хлопнув дверью в гостиную, исхудавшая и потерянная, Нэнси схватила телефон и набрала номер Бенни. Он снял трубку на пятом гудке.
— Бенни! Это я! Это Нэнси!
Легкая заминка испугала девушку: она боялась, что Бенни, не выслушав, бросит трубку. Тем не менее дело обстояло иначе. Он запнулся от удивления, хотя бы потому, что попросту не узнал голос девушки. Теперь он хриплый, сухой, болезненный... Больше нет той игривой нотки, нет жизни, нет уверенности...
— Нэнси? - переспросил Бенни. — Где тебя носит?
— Я дома.
— Почему ты не звонила так долго?
— Я дома, Бенни! - раздраженно повторила брюнетка и прижала телефон к уху вплотную, поглядывая на входную дверь.
Её сердце билось часто - вот-вот должен был вернуться с работы мистер Ган.
— Если так... Поехали сегодня на Бродвей?
— Какой к черту Бродвей?! - пнула она ногой стену. — Я не могу, нельзя! Они придут за мной!
— Кто придет?
— Они. Они придут! Они следят за мной... - прошептала Нэнси с придыханием.
Бенни закатил глаза на другом конце линии, поскольку его начал раздражать этот бессмысленный, как ему казалось, разговор.
— Что ты несешь...
— Принеси мне, пожалуйста, чуть-чуть... немного... хоть одну!
— Ты что, все еще об этом?! - Бенни не нужно было долго думать, чтобы понять, о чем просила Нэнси. Он в ярости сжал телефон и продолжил вкрадчиво: — И думать забудь! С этим покончено!
— Но я умираю! - расплакалась брюнетка.
Её желто-болезненное лицо покрылось испариной, ей вновь тяжело дышалось. Она постоянно поправляла лохматые волосы, что прилипали к коже, и глотала несуществующий ком в горле.
Бенни тяжело вздохнул. Ему знакомо состояние Нэнси и он знал, что её мучения только начинались. Он посоветовал ей набрать холодную ванну и лечь в неё.
Однако Нэнси в эту минуту нуждалась не в советах, а в наркотике. Внутри неё проснулся дракон, он извергал огонь, который выплеснулся гневом. Нэнси остервенело запищала:
— Проклятый сукин сын, ты не понимаешь! Я прошу всего лишь одну, а тебе тяжело приехать! Я говорю тебе, что умираю, а ты срать на меня хотел! Козлина! Чтоб ты сдох!
— Знаешь что, пошла ты, Нэнси! - озлобленно фыркнул Бенни.
— Нет, пошел ты! - крикнула в ответ брюнетка и кинула трубку в стену, тем самым разбив телефон.
Конечно же, состояние девочки настораживало мистера Гана, однако он не видел картину целиком, как видела её Дороти. Беда в том, что она не могла говорить, потому оставалась безмолвной наблюдательницей. Иногда она пыталась слезливым «ыыыыы» обратить внимание уставшего мистера Гана на дочь, но бедняга не разбирал знаки Дороти.
— Не принимай близко к сердцу. У неё сложный переходный возраст, - рассеянно улыбался мистер Ган и прятал голову за газетой.
Дороти в сокрушении кивала головой и издавала все то же «ыыыыыыыы».

***
Верно, читатель, как мы помним, группы «Индепененсдей дэй» больше не существовало. Джек держал свое слово также твердо, как не утихала его злоба на сумасбродство Бенни. Оба они назывались заклятыми врагами - вот в чем магия дружбы: строится она на доверии годами, а рушится злословием за один миг.
Музыка объединяет народы, но музыка рассорила товарищей. И так, группа более не играла вместе: Джек подолгу засиживался у приятелей битников, сочинял стихи и трудился над своим произведением, который он называл Книгой Настоящей Жизни. Вероятно, наш герой тосковал без игры на гитаре и пению; порой бросал унылый взор на чехол, в коем покоился инструмент, хотел вновь коснуться струн, но волнение минувшей ссоры настигало его лавиной неприятных воспоминаний, и он гордо отворачивался от инструмента, как от своего обидчика.
Бенни же был уверен в своей невиновности и обвинял других в коллективной предвзятости. Разумеется, его сердце почернело от той же обиды, только обижался он жгуче, жестоко и мстительно. Бенни подобно бумерангу желал воздать обидчикам по заслугам и, убивая время в своей скромной квартире, он продумывал план, который важно назвать смертоносным и подлым.
Казалось, вопреки распаду группы, его жизнь налаживалась: он избавился от долгов и более не имел связи с Бушем, не ввязывался в дурные истории и даже получил обещанный гонорар за кляузу с наркопритоном. У него появились деньги, а деньги - это всегда возможности. Однако, между выбором начать правильную жизнь и затаенной обидой, Бенни выбрал второе... Между тем, справедливо упомянуть, что он сдержал слово и отправил почтой необходимую сумму Нэнси. Она вернула деньги отцу, придумав очередную ложь и навсегда пролистнув эту скверную страницу жизни...
И так, для плана мести Бенни нужна была машина...

***
Когда Малыш открыл глаза и жадно втянул ртом воздух, на часах пробило шесть утра. Он сел на скрипучей койке, с которой посыпалась краска, обнажая уродливо-ржавый цвет металла, почесал заспанные глаза, налитые свинцом от усталости, и натянул на себя белье, так и не избавившись от привычки спать голышом даже зимой. Следом - как обычно: скудный завтрак, который он делит с еще тремя квартирантами-соседями, десять минут на автобусной остановке и четверть часа в пробке. Малыш давно потерял настоящий, живой интерес к происходящему вокруг него. А возможно ли иначе, если с детства приходится бороться за жизнь? Он наблюдал за людьми, с которыми рос, затем с которыми учился недолгих восемь классов, за людьми, что ныне его окружали. В одном из скромных районах Гарлема для цветных, он сидел на крыльце, отбивал ритм щеткой, пока подыскивал клиентов с грязной обувью, и мечтал о большой сцене, о настоящих барабанах, о публике... Именно эти мечты помогали ему просыпаться и действовать, а клятва, данная почившей матери, напоминала о силе, что сокрыта в нем.
Держась за поручень и наклонив лоб на окно транспорта, Малыш вновь вспомнил болезненный цвет лица матери, её худобу, тусклые глаза, впалые и испуганные. Она просила его жить по-другому. Жить полно, без страха и сожаления, жить мечтой и добиться успеха. Несчастная эмигрантка, гонимая из родной земли, из дома в дом, из района в район, из комнаты в комнатушку... Она таки не обрела настоящее надежное жилище.
Малыш зажмурился, выдавил слезу, скатившуюся по его потному лицу и раскрыл покрасневшие веки. Перед ним, там, снаружи, на соседней полосе остановился дорогой спорткар. Роскошный вишневый Форд Мустанг. Парень грустно усмехнулся: «Каково водить такую машину? Наверное, приятно сидеть в комфортном салоне, который пахнет парфюмом, держать в руках кожный руль, давить на педаль газа и слышать рычание двигателя, что не уступает львиному реву». Человек, владевший Мустангом, очевидно, счастливчик, плавающий в деньгах. Так думал Малыш, обливаясь чувством зависти и отчаяния.
«Однажды, обещаю тебе, мама, я тоже буду сидеть в такой машине», - прошептал Рафаэль и едва не потерял равновесие, когда автобус резко затормозил у очередной остановки. Таким грубым образом его вернули в реальность, снова развеяв сладкие мечты.
— Почему так долго? Мы опаздываем!
Рокки ждал его у книжного магазина, одетый в костюм с бабочкой. Малыш рассмеялся этому.
— Чего ты вырядился, как английский монарх?
Они походили вовсе не на дуэт, а на случайных прохожих. На Рафаэле теплая куртка и свитер, штаны трех летней давности, но еще не стертые.
Рокки оглядел себя и неловко почесал затылок.
— Семья настояла, не мог им отказать в удовольствии опозорить мою честь, - на ходу отвечал Рокки, зализывая рыжие пряди назад.
— Ты похож на официанта, - расхохотался Малыш, пиная камушки, попадавшиеся по пути. — Думаешь, в этот раз выгорит?
— Не попробуешь - не узнаешь. Все лучше, чем бросать музыку и предать свою мечту, - сказал второй с горечью, напомнив о друзьях.
— Наверное... но что, если Бенни прав и мы просто бездари?
— Забудь о нем. Мысли позитивно. Только дураки рассуждают, как Бенни.
— Так-то да, но без Джека нам не справиться, - настаивал Малыш, — он был главным вокалистом. Благодаря ему у нас так много песен.
— И Джек нам не нужен. Они свой выбор сделали!
— Может, все же позовем его обратно?
Рокки остановился и дерзко рявкнул:
— Тогда и Бенни упросим вернуться? Чтобы все по новой?
— Без них мы звучим неполно, ты сам это слышишь, - твердо заявил Рафаэль, шмыгнув носом, — и люди на звукозаписи тоже это слышат.
Тяжело дыша, явно злясь на правоту приятеля, Рокки сжал уста в полоску и отвел хмурый взгляд в сторону, обдумывая сказанное Малышом. В действительности, это было правдой, тем не менее Рокки не хотел идти первым на примирение и просить помощи от тех, кто сам сделал выбор отказаться от творчества. Молчание затянулось; Рафаэль, рассматривая сердитую физиономию пианиста, прищурился на выглянувшие сквозь тучи лучи солнца, задумчиво произнес:
— Сегодня я видел чертовски красивую тачку. Вишневой Форд Мустанг, и, кажется, влюбился. Вот бы мне хотя бы раз прокатиться на нем... Вряд ли я смогу позволить себе такую машинку. Она выглядит как мечта... Скажи, братец, неужели я обречен смотреть на неё со стороны? Из треклятого автобуса? - Малыш невесело ухмыльнулся, окинув взглядом небосвод. — Чувствую себя неудачником.
— Эй, - вдруг схватил его за затылок Рокки и решительным взором пылавших глаз впился в его напуганные. — Даю слово, Малыш, всё, о чем мы мечтали, скоро станет реальностью. И ты помнёшь своим задом кожаное кресло Мустанга, слышишь меня или нет? Ну?
Он улыбнулся, улыбка стала заразительной: Рафаэль не смог на неё не ответить и кивнул, окрыленный обещаниями товарища по делу.
— Станем знаменитыми, я первым делом куплю себе хорошие туфли на шнурках.
— Туфли? И только-то?
Малыш пожал плечами, улыбаясь, но уже не столь ярко. Скорее это была тень ностальгии.
— Да. Мама этого хотела... чтобы я носил удобную кожаную обувь, как все богатые белые. Знаешь, в мороз неприятно бродить в дырявых ботинках, которые, к тому же, были не впору. Она плакала всякий раз, когда видела мои кровавые мозоли. Такова она - нищета.
Рокки вздохнул и в утешении похлопал Рафаэля по спине. Вскоре они подошли к зданию с ограждением и, позвонив в дверь, дождались приглашения войти. Музыка звучала как и прежде, они все так же держали инструменты, пели тем же голосом, однако, не ошибался Малыш, им не хватало присутствия остальных членов группы. И посему виртуозам было отказано в прослушивании. Они едва доиграли припев...
Малыш, не слушая замечания в свой адрес, глядел на золотую тарелку, в которой отображалось его искаженное лицо, но видел лишь уносящуюся вдаль вишневую машину.
Надежды ускользают прежде, чем рушатся мечты. Одно не существует без другого. Малыш привык смотреть как разваливается карточный домик, который он возводит вновь и вновь.

***
В пятницу, выбрав менее пасмурный день, Нэнси наконец решилась выйти из дома. Она долго оглядывалась прежде, чем захлопнула за собой дверь и оставила за ней больную бабушку в компании противной соседки. Сейчас Нэнси не беспокоили сплетни и оскорбления - она их не замечала; её глаза, потонувшие в темных мешках, цеплялись за движущиеся картинки и пытались вернуть им четкость. В ушах звенело, а ноги не слушались. В ней не осталось сил, однако потребность в веществах, что, казалось, жило в ней паразитом, стимулировало её двигаться вперед.
Серые улицы одного из районов Бруклина пропахли машинным маслом и сыростью после сезонных дождей. Нэнси шла быстрым, неуклюжим темпом. Её шатало, хотя она даже отказалась от каблучков. Соломенные волосы она спрятала под атласной косынкой, на нос опустила темные очки. Платье с золотыми пуговицами едва заметно под теплым пальто. В таком виде она выехала за город, в исправительное учреждение, куда, выяснила недавно, осудив, поместили её кузена. Получив разрешение на посещение от тюремной администрации, Нэнси стремглав оказалась на месте. Её пригласили в отдельную комнату для свиданий, просили ждать. Входы и выходы охранялись дозорными, что держались одного положения и как будто не дышали. Белые стены, из-за плохого освещения отдававшие серым, покрыты трещинами. В углах разрослась паутина.
Нэнси нервно стучала изгрызенными ногтями по столу и, оглядываясь по углам, ждала встречи с заключенным. Его привели двое охранников. Крот, одетый в оранжевый комбинезон с данным ему номером, плюхнулся на стул и поднял серые глаза на кузину. Их разделяла стеклянная панель, помутневшая и пыльная, ставшая метафорой свободы и заключения.
Крот или иначе Шон зазвенел наручниками и опустил руки на стол, одарив Нэнси ядовитой усмешкой.
— Пришла злорадствовать? - спросил он, разминая шею со свежими татуировками.
— Зачем мне так поступать? - искренне не понимала девушка и, поерзав, придвинулась ближе к стеклянной ширме. — Мне нужна твоя помощь.
Заметив перешептывания, один из охранников сделал ей выговор и велел сесть прямо. Нэнси испугалась и неохотно отстранилась.
Веки Шона сузились.
— С чего мне тебе помогать?
— Я твоя кузина.
Крот басисто рассмеялся, бренча наручниками. Он походил на безумца, и Нэнси радовалась, что их разделяла стеклянная панель, иначе он мог навредить ей. Это было очевидно, поскольку ярость, которую он проявлял или шипением или размахами скованных рук, едва контролировались надзирателями.
— Вот как? Кузина, значит! А где носило мою драгоценную кузину, когда ее дружок доносил о нас гарлемским ублюдкам?!
— Что? - захлопала глазами Нэнси.
Крот стукнул кулаком по столу.
— Не делайте вид, мисс Ган, что ничего не знаете!
— Так и есть... Нет, постой. Это какое-то недоразумение. Бенни бы так не поступил. Я точно знаю.
— Продажная гиена, вот кто таков твой Бенни. Он нас шайке Буша сдал, - продолжал плеваться Крот, скривив недобрую гримасу, от которой выступили глубокие морщины в уголках глаз. Он вдруг выставил палец и пригрозил: — Вот только передай ему, что мы это дело так не оставим. Я выйду отсюда и найду его, и тогда пусть молится.
— Шон, пожалуйста, - всхлипнула Нэнси. Её разум и сердце теперь переживали бойню. — Это ошибка. Он не мог так поступить.
— Влюбленная сучка вроде тебя отрицает все до последнего. Но придет день, и он поступит с тобой точно так же, кузина, - подмигнул Крот и, довольный своей репликой, откинулся всем весом на спинку скрипучего стула.
Нэнси не хотела ему верить, однако тревожилась, что причины врать у кузена не было. Он и так в самом незавидном положении... Кто же выиграл из сложившейся ситуации. Верно... Нэнси, вопреки своему недугу, осознавала реальность происходящего. Победителем вышел Бенни, иначе откуда вдруг у него деньги? Оставалась выяснить мотив.
— Он использовал меня? - сглотнув, уставилась она уязвимым взглядом на человека за прозрачной ширмой.
Шон пожал плечами, тем не менее его невозмутимость и уверенная поза намекали на то, что это дело не подлежало сомнению.
— Сукин сын, - Нэнси, расплакавшись, стянула с макушки платок и, пытаясь унять дрожь в коленях, в мольбе зачирикала: — Прошу тебя, Шон, не оставляй меня в беде. Я не могу спокойно жить! Мне нужно еще!..
— Ба! - усмехнулся тот в любопытстве. — А ты, я погляжу, в полной заднице.
— Мне нужна доза. Пожалуйста! Совсем немного!
— Дура, не кричи! - шикнул Крот и нагнулся ближе, оставив без внимания замечание охраны сохранять дистанцию с посетителем. — Хочешь совет? Завяжи с этой дрянью. Тебе не подходит.
— Не могу, я не могу...
— Это я уже слышал много раз и разных людей. В тебе говорит зависимость, крошка.
— Шон, я умоляю тебя, - с налитыми кровью глазами внимала Нэнси, увы, к её мольбам кузен оставался глух и непоколебим.
Иначе говоря, Шона не тревожило состояние кузины. Он никого не любил, ни о чем не заботился. И только наслаждался мучениями девушки, которая все глубже погружалась в темный мир.
— Ты не поможешь мне? Правда не поможешь?
— Крошка, погляди на меня, - он расставил руки, — я в тюрьме. Зато ты на свободе, так что вали отсюда, если не желаешь занять мое место. Я уступлю, я ведь, на самом деле, джентльмен.
— Знаешь что, - резко подскочила с места Нэнси и надела очки обратно, — желаю сгнить тебе в этой дыре.
Она ушла под грубые слова кузена и хлопнула дверью. Быстрыми тяжелыми шагами она добралась до выхода и, оказавшись за воротами, её стошнило. Она дрожала и плакала, смакуя во рту отвратительное послевкусие желчи. А что еще ей оставалось? Нэнси села на скамью, ожидая автобуса, который направлялся в город и думала о той жизни, которая у неё была и которую она теперь вынуждена выносить. Справедливо заметить, что на кривую дорожку жизни мы вступаем сами, однако не без чужой подсказки. Будучи ребенком, Нэнси, лишенная материнской любви и заботы, мечтала о большой семье, о детях, о счастливом браке. Позже, когда сердце её зачерствело от обиды на мать, она передумала и решила получать удовольствие от каждого луча солнца и блеска луны. Ведь как мы думаем? Если человек лишен любви, он обещает восполнить её, но все же этого не делает, потому что этому не научен. Любовь - это наука, её тоже следует учиться.
Нэнси сидела одна, наедине с бурлящими мыслями и предвесенним ветром. Взгляд у неё пустой, но дикий, как у душевнобольной, что провела бессонную ночь в попытках сбежать от иллюзий. Она хотела было заплакать, только слезы оставались непролитыми и лишь искажали картинку действительности, которая впредь навсегда безразлична Нэнси, ибо её снова предали. Возможно, такова её участь - быть преданной теми, кого она любит?
Наконец подъехал автобус. Он старый, высокий и в пыли; бледно-голубой. На корпусе слезла краска, а колеса измазаны в ржавчиво-коричневой грязи, что оставляли широкие полосы позади себя. Нэнси оплатила проезд и села у окна. В салоне, помимо нее и трех путников, никого. Она не хотела возвращаться домой и вновь задыхаться в четырех стенах и она не хотела видеться с Бенни. Водитель автобуса водил его неряшливо и грубо, отчего транспорт качало, как посудину во время шторма. Автобус издавал пугающие болезненные шумы: это или свист, или временами скрежет или рокочущие брязги, скрипы. Казалось, он вот-вот рассыпется. Нэнси подпрыгивала на мягкой обивке сидения, иной раз больно ударялась, однако не обращала внимания на хаос вокруг себя. У неё все еще не получалось заплакать. К горлу подкатил комок, и она ощутила острое желание расправиться с Бенни, отомстить ему за ложь, за его скотское отношение к её зависимости. Она впервые по-настоящему ощутила себя одинокой. И это скверное чувство страха и отчаяния помогли ей немного отвлечься от тяги к наркотикам.
Глубоко вздохнув и собрав свою смелость в кулак, она вскоре стояла перед дверью квартиры. Бенни нынче жил в Бронксе, район Мелроуз, на 145-й улице. Это ему подходит, думала Нэнси, ведь здесь собрался весь шлак Нью-Йорка.
Она настойчиво постучалась, поскольку дверной звонок неисправен. Об этом говорилось в приклеенной записке под грязной кнопкой.
Бенни открыл ей не сразу. Сонный, с неясными мыслями и в не подобающем состоянии он отворил дверь лишь на половину и, застав перед собой знакомую фигурку, скривил рот в ухмылке. Нэнси поморщилась от сильного запаха перегара и табачного дыма.
— Впусти меня.
— Зачем ты здесь?
— Может быть, я скучала? - парировала брюнетка и, не дождавшись приглашения, прошла вперед, стягивая с головы платок.
Бенни затворил замок и обернулся. Он стоял в ночных штанах с дырявыми носками. Нэнси заметила это и презрительно прищурилась - её отец никогда не позволял себе надеть носок, если он дырявый. Этакая маленькая деталь многое могла рассказать о мужчине.
— Скучала, значит?
— Это был сарказм. Я здесь по другому поводу.
— Любопытно.
— Я виделась с Шоном.
— Твой очередной любовник? - усмехнулся желчно блондин, понуро плетясь в гостиную.
Не разувшись, Нэнси поспешила за ним.
— Нет, мой кузен.
Бенни не подал виду, что обо всем догадался и просто плюхнулся на дешевый диван, который хозяйка квартиры приобрела на барахолке за смешную цену. Напротив уцененного дивана находился журнальный столик: тоже жертва человеческого непостоянства. Еще пару годами ранее такой столик считался эталоном хорошего вкуса, но сегодня - не более, чем пошлятина. Он невысокий, но широкий, прямоугольной формы. Гладкий, из рыжего дерева, залакированный глянцем. Под сломанную ножку Бенни подложил кулинарную книгу, поскольку не видел в ней ничего стоящего - готовить он не умел.
— Ты меня слышишь? - раздраженная рассеянностью собеседника, нетерпеливо произнесла Нэнси.
Тот, в свою очередь, почесал ухо и лениво дернул плечом, как бы показывая свое равнодушие к полученной новости.
— Ну как он там?
— Он в тюрьме, - едва выдерживая его фальшивость, процедила сердито девушка.
Бенни мастерски изобразил удивление: выпрямил спину и ахнул.
— О! Правда? С одной стороны, это ведь хорошо. Теперь тебе неоткуда брать наркотики.
— Как будто тебе есть дело до моего здоровья! - вскрикнула она и стремглав отшатнулась, стоило Бенни с угрожающим видом вскочить со своего места.
Он оказался напротив неё за одно мгновение и схватил под локоть, как обычно делал это, если злился.
— Шон мне все рассказал! - лучшая атака - это нападение, думала Нэнси, однако столь громкое заявление совершенно никак не подействовало на музыканта.
— Мало ли что этот бродяга мог сказать. Он обычный торчок!
— Чем ты лучше него?!
— О тебе можно сказать то же самое, крошка, - ехидно заметил Бенни и грубо оттолкнул её в сторону, — взгляни на себя. Ты похожа на дешевку. Наркотики высушили твои последние извилины!
— Не без твоей помощи, подлец! - наконец, пролились её слезы, хотя по пути в Бронкс Нэнси заклялась не проявлять слабость перед этим жестоким мужчиной.
Голос её предательски дрожал, сама она тряслась от перемешавшихся чувств, что подобно торнадо сметало все вокруг себя.
— Ты меня использовал! А я доверилась тебе! А сейчас ты находишь в себе смелость обвинять?! Я не заслуживаю твоих оскорблений!
— Слушай, - оборвал он её жестко, — я никогда не говорил, что между нами что-то серьезное.
— Что?.. Что?!
— Нам было весело - и только.
— Ты!.. Ты говорил, что любишь меня! - визгнула Нэнси, широко распахнув стеклянные очи.
— Значит, я лгал.
Эти слова были произнесены столько просто, столь небрежно, что Нэнси опешила от изумления и, не моргая, уставилась на человека, который растоптал в ней гордость. На какое-то время тишина стала звонкой, а в воздухе витал ядовитый запах горечи. Это вполне могло бы быть кошмарным сном, Нэнси ни раз просыпалась в холодном поту от подобных видений, только сейчас она, сколько бы не кусала губы, не могла пробудиться. Вся её реальность потрескалась и обвалилась. Бенни выдержал этот взгляд боли и мольбы, потер переносицу и вновь уселся на диван. Он схватился за голову, как бы в серьезных размышлениях.
— Какой же ты мерзавец... - девичий голос звучал медленно, растягивая каждый слог. — Из-за тебя я украла деньги у родного отца...
— Я не просил этого делать, - ответил тот.
— Из-за тебя я ввязалась в дела с наркотиками...
— Я вернул тебе эти чертовы деньги! Мы в расчете! - повторил он с большим жаром.
— Это ведь из-за тебя я начала употреблять! - Нэнси разразилась в страшном звонком крике, дребезжа от ярости и будто сверкая, как темный небосвод в разгар грозы.
— Тебе это вроде как даже нравилось! Ты не возражала!
— Это все из-за тебя! Все из-за тебя! - она ринулась на неё в безумном припадке и принялась сильно царапать и бить его по лицу.
Завязалась жестокая драка. Нэнси, не контролируя себя, визжала и наносила беспорядочные удары, пока Бенни, стараясь остановить её истерику, бранился. Комната шла ходуном, вещи были раскинуты и сломаны. Пострадали единственные элементы декора: это керосиновая лампа, высокая и узкая ваза из вазелинового стекла и пустые бутылки из-под вина и водки.
Нэнси удалось оставить глубокую царапину на чужой щеке и рассечь бровь прежде, чем Бенни, сильно вцепившись той под локоть, не швырнул её в сторону. Это произошло с молниеносной скоростью и оттого неожиданно. Бенни не рассчитал силу... Ударившись затылком об угол журнального столика, Нэнси упала без сознания. Под темными вьющимися волосами показалась струйка алой крови, что медленно расползалась по темному паркету, образуя затейливые фигуры. Румянец скоро начал рассеиваться на впалых щеках девушки, она как будто не дышала. Бенни поздно осознал свою оплошность, а страх, вонзив свои острые зубы в его тело, заковал его в чугунные цепи. Первые секунды он просто смотрел на нее, после чего, заметно побледнев, Бенни ринулся к бездыханной девушке.