Ритм восстания

В кабинете языка, что утром натерли хлоркой, раздавались шуршания страниц. Шариковые ручки издавали ненавязчивые скрипы и резво царапали чистовики, заполняя их чернильными закорючками, которые позже можно будет обозвать предложениями. Дневной свет проникал в комнату сквозь опущенные шторки, и невооруженным глазом были заметны частички пыли, кружащиеся в лучах тусклого солнца словно москиты в душные майские вечера.
Симран была не в силах сосредоточиться на сочинении, хотя со звонка прошло четверть часа. Черная ручка продолжала висеть между её пальцами, слабо ухватившими металлический корпус; предложение осталось незавершенным, и над нужной буквой не ставилась необходимая завитушка. Что-то отвлекало Киви от дела: это или удушающий, затхлый воздух, или раздражающий обоняние аромат парфюма преподавательницы вперемешку с химией, которой мыли полы. Симран охватила глазами кабинет, с прискорбием заметила, что каждый занят своим сочинением, даже Джоди, по своей натуре мечтательная и вечно витающая в облаках. Сейчас он казалась тверже скалы, уверенная и усидчивая. Симран позавидовала её собранности, затем слегка оглянулась за спину. Одна из парт оставалась пуста. Уж как две недели.
Нэнси стала призраком школы: её видно столь редко, что иногда кажется, словно её существование это ничто иное, как коллективная галлюцинация. Отсутствие Нэнси, прежде удручавшее окружающих, ныне ставшее привычкой, теперь никого не смущало. О ней забыли, а учителя пророчили ей худшее. В женском сортире, что неудивительно, зарождались слухи, которые со скоростью лесного пожара разносились по всему учреждению, из уст в уста, как народный фольклор или, выражаясь языком современников, как герпес или что похуже - гонорея. Как правило, речь шла о беременности. Девушки нередко попадали в переплет, тем более, если теперь, когда страсть больше не являлось чем-то сокровенным, вещью интимной. В последние годы особенно приумножились истории о случайных связях и об их последствиях, так что догадка о беременности сразу обрела популярность и вскоре закрепилась в школьной среде.
Разумеется, будучи подругами, Джоди и Симран отстаивали честь пострадавшей, однако даже они допускали подобное развитие событий. Киви никогда не доверяла Бенни, а Джоди, обиженная отчужденностью Нэнси, попросту не желала думать иначе.
Пролетело еще время.
Вздохнув, Киви отвела тоскливый взор от пустовавшего места и, услышав дверной скрежет, невольно выпрямилась. В кабинет вошла статная женщина в сорочке без воротнике и в строгой юбке. На плечах её висел короткий коричневый пиджак.
— Миссис Вудс, - поднялась со стула та, что преподавала французский язык.
Директор сдержанно кивнула.
— Пройдемте со мной, - обратилась к подружкам миссис Вудс.
Джоди и Киви испуганно переглянулись и обе задались одним и тем же вопросом.
— Что-то случилось? - огласила его Джоди, которая от накативших переживаний слизала с губ всю помаду.
— Поговорим в моем кабинете, девушки, - директор отступила назад, открывая проход к двери и поторапливая девочек выйти из класса.
Симран и Джоди вновь обменялись недоуменными взглядами и, рассеянно собирая принадлежности, проследовали вслед за миссис Вудс, чьи каблуки эхом отскакивали от кафеля.
Они шли молча по пустому коридору. Киви нервно жевала губу, отдавая должное своему шестому чувству: с раннего утра она испытывала странное ощущение, что не давало ей покоя. Казалось, должно было произойти нечто страшное. Она поравнялась с Джоди и взяла её за руку. Блондинка повернула к ней шею, утешительно улыбнулась и пожала плечами, мол, ничего такого.
Наконец, они добрались подошли к месту.
— Садитесь, девочки, - предложила миссис Вудс, в интонации которой невозможно отыскать что-нибудь обнадеживающее.
Её голос звучал как раскат грома над бескрайней пустошью; как удар молота по гвоздю. Как буйственный ветер среди девственной листвы.
Подружки отказались присесть.
— Что ж, не стану ходить вокруг до около. Может, все же присядете? - нацепив очки на острый нос, поглядела на тех снисходительным видом директор. Добившись своего, миссис Вудс смело продолжила, — мне нужно знать, известно ли вам что-нибудь о жизни Нэнси?
Стараясь не выдать себя, подружки выдержали паузу, пытаясь придумать убедительную ложь. Говорить стала Джоди.
— Я ходила к ней после новогодних праздников. Она не впустила меня к себе.
— То есть, вы не виделись?
— Она меня не впустила, - повторила Джоди.
Интонация звучала вполне убедительно, по большому счету потому, что ей не пришлось лгать - Нэнси действительно боялась встречаться с подругой. Отравленная наркотическими веществами, она страдала паранойей.
— Вы поссорились?
— Нет, - покачала головой Симран, — наоборот, мы планировали провести праздники вместе.
— Что же изменилось? - соединив пальцы обоих рук, поинтересовалась миссис Вудс.
— Нэнси.
— Мы не знаем, - одновременно ответили подружки и покраснели.
Ложь понемногу выступала наружу. Её невозможно скрыть; подобно гейзеру она с небывалой мощью вырывалась на свободу.
Миссис Вудс отбила ритм покрашенными в бирюзовый лак ногтями и пристально осматривала своих учениц. Её глубоко посаженые, слегка косые глаза с каждым мгновением становились как будто все дальше. Киви пришлось хорошенько моргнуть, чтобы избавиться от иллюзии. Очевидно, директор что-то знала, иначе бы не держалась столь уверенно и не скрывала истинное настроение за фальшивой бесстрастностью. Что ж, девочки не ошибались - миссис Вудс в действительности знала многое, однако держала интригу лишь по той причине, что пыталась понять своих учениц. Если с Киви она знакома не так давно, то с Джоди дела обстояли иначе. Эта девочка росла на её глазах, а когда ребенок, подобно куколке, что превращается в изящную бабочку, взрослеет, трудно допустить плохую мысль. Тем не менее, миссис Вудс в обоих барышных была уверенна... до недавних пор.
Тем временем, пока директор вела внутренний диалог с собой, Джоди больше не могла терпеть возникшего напряжения и дерзнула покончить с молчанием.
— Почему вы спрашиваете нас о Нэнси? Что-то все-таки произошло?
— К сожалению, да, - с досадой расправила плечи миссис Вудс, — вчера утром Нэнси была доставлена в больницу. Её нашли на улице.
— Что?! - широко распахнув веки, вскрикнула блондинка. Её щеки обрели малиновый оттенок.
— Что с ней случилось? - ужаснулась Киви.
— Мне известно не больше, чем вам. Похоже, её ограбили и ударили по голове. Но это не единственная причина, почему я вас вызвала к себе.
Сердце Симран вдруг задрожало. От испуга она стала дышать глубже, но старалась не показывать своего волнения и поднимала голову все выше.
— Анализы Нэнси показали наличие наркотических веществ в крови.
— Моя подруга не наркоманка! - возмутилась тотчас Джоди и фурией подскочила с кресла.
Услышанное не повергло Симран в шок, как это случилось с Джоди. Пропустив все стадии принятия, она просто спрятала глаза и вспомнила то, о чем однажды рассказывал Джек. Сопоставив одно к другому, нетрудно было догадаться, кто повинен в больной страсти Нэнси. В этом вина лишь одного человека...
Миссис Вудс с интересом наблюдала за агонией Симран, чье лицо стало бледнее фарфоровой вазы на её письменном столе. Женщина горько усмехнулась:
— Боюсь, что Симран думает иначе. Не так ли?
Киви быстро подняла взгляд раскаяния. Она не сумела найти сил ответить «да» и посему просто неподвижно сидела, в то время как Джоди вела отчаянную борьбу с обвинениями, дабы отбелить имя подруги.

***
Когда Нэнси пришла в сознание, вокруг неё кружились лица. Её тошнило. Она сказала об этом медсестрам... думала, что сказала... в самом же деле она только мычала в безуспешных попытках выговорить хоть что-то. Пошевелить телом или хотя бы пальцами вдруг стало непосильной задачей. Отчаяние драло горло, но даже выплакаться теперь представлялось роскошью.
Неразборчивый шепот медсестер, мелькавшие перед ней медицинские предметы, яркие вспышки света, что резали ей глаза, растянутые слова доктора - все это казалось глубоким сном. Нэнси не реагировала на происходящее и оставалась безвольным зрителем пульсирующей вокруг себя жизни. Словно манекен за витриной - красивая, но безжизненная кукла без возможности стать частью общества. Пустышка. Парализованная, она будто смотрела телепередачу про саму себя. Звук то ли убавлялся, то ли наоборот гремел так, что лопались барабанные перепонки. В такие промежутки времени Нэнси приходила в безумство: снаружи безмятежность, но внутри её дикарка, обозленная на весь мир. Тело истекало потом, сердце, под влиянием адреналина, быстрее качало кровь. Она всей душой мечтала вскрикнуть и выпустить на волю слезы, однако плоть ей словно не принадлежала.
От того она смутно помнила как пришла в полное сознание, как беседовала с врачом и не помнила долгий разговор с отцом, который впервые позволил себе слабость. Где-то там, за гранью её перепачканного наркотиками сознания, Нэнси осознавала всю серьезность своего положения. Также ей было ясно, что отец ее находился на грани полного отчаяния, ведь случилось худшее - не оправдались надежды: его дочь наркоманка. Но ей все равно. Она не заботилась о чувствах отца, о мнении окружающих. Нэнси даже не помнила себя, не помнила подружек, которые сорвались к ней в больницу.
Все это ничто иное, как длинный кошмарный сон... и Нэнси просыпается... медленно... и тяжело.

*
— Вы не сказали мне, что именно принимали.
— Всего понемногу... Это были таблетки, порошки... единственное, мне не давали колоть себя в вену.
— Кто не давал?
— Какая теперь разница, - отвернула голову к стенке Нэнси. Она едва ли соображала с кем вела диалог. Её бледный рот открывался медленно, а непослушный язык заплетался, вынуждая ту глотать многие гласные, оттого речь её была неразборчивой.
Между тем, Нэнси могла назвать нужное имя, но не хотела. По какой-то причине она стремилась сохранить Бенни как свою тайну и всячески избегала вопросов, которые могли бы коснуться его.
— Вас принуждали принимать наркотики?
— Я разве похожа на ту, которую можно заставить что-либо делать не по своему желанию?! - отчужденно звучал её голос. Ногтем она царапала стену и переодически ловила ртом воздух, словно невидимая ладонь, сжимая горло, перекрывала ей кислород.
Так действовало лечение от наркотической зависимости.
— И все-таки?
— Конечно же, я сама. Мне нравилось.
— Вам нравилось делать это?
— Не совсем, скорее мне нравилось то неповторимое ощущение жизни, которое лилось в меня. Я могла все. Я могла танцевать всю ночь и не устать... Мне было весело... У меня появились сверх способности, понимаете? Мне было под силу летать, как птице, дышать под водой, как всяким морским тварям, я была сильная, чертовски сильная. О, я могла разбить стакан, не прилагая усилий. Брала в руку и сжимала. Это восхитительно! Правда, мне было здорово, но.... Вы не поймете меня. Вам нужно испытать все это, чтобы понять. И секс. После косячка он особенно чувствительный... В такие моменты я проникала ему под кожу и... и жила внутри него, понимаете? Я чувствовала каждую его клетку, а он мою. Мы склеивались. И я сидела внутри него, а он был внутри меня. О... ох!
— Он? О ком вы говорите, Нэнси?
— Какая уже разница, - былой энтузиазм, подобно последнему лучу заходящего солнца, погас в её интонации. Она сделалась безразличной, как прежде. Нэнси деловито  чавкнула и рассеянно провела пальцем по воздуху, как если бы хотела собрать пыль с поверхности. Тяжелые фиолетовые веки дернулись, под глазами выступили бусины пота. Она облизала сухие губы, очевидно, вспомнив вкус травки.
Собеседник, внимательно наблюдавший за пациенткой, шустро записал свой анализ в блокнот.
— Все это было ложью, Нэнси. Вам необходимо понять, что наркотики вызывали у вас галлюцинации. Ни о каких сверх способностях и речи быть не может.
— Я же сказала вам, - усмехнулась она с высокомерием, — вы не поймете. Вы слишком примитивны, чтобы понять.
— Но теперь ведь вам плохо?
— Да, завидовать нечему. А вам, я погляжу, нравится смотреть на то, как я мучаюсь. Вы злорадствуете надо мной!
— Вы глубоко ошибаетесь, Нэнси. Мне вас очень жаль.
— Вот жалеть меня не надо! - дрожа челюстью, выплюнула она и одарила собеседника пытливым взором. Следом она переместила выпученные глаза на мужчину за его спиной. — Я в порядке! Я в полном порядке!
Помолчав, человек продолжил.
— Что с вашей головой, Нэнси? У вас рана. Вы упали? Или вас ударили?
Машинально девушка коснулась своего виска, обмотанного бинтами.
— Я не помню. Сколько еще раз мне повторять?
— Вы могли умереть, Нэнси.
— Но не умерла же!
Упрямство и горячность девушки вынудили джентльменов промолчать. Они перекинулись взглядами, после чего мужчина, задававший вопросы, отложил блокнот и стянул с кривого носа толстые очки.
— Скажите, Нэнси, и будьте честны, в первую очередь, с самой собой, на что вы готовы пойти, чтобы получить еще немного дозы?
Недолго думая, она забрюзжала:
— Послать тебя к черту, старый ты хер!
На этом разговор подошел к концу - пациентка отказывалась идти на контакт. Двое мужчин, психотерапевт и офицер полиции, пожелав Нэнси скорейшего выздоровления, вышли в коридор.
— Она продолжает скрывать имена.
— Пока рано говорить об этом, офицер. Нужно, чтобы она пришла в форму. В данный момент, любые попытки выяснить кто над ней поработал, тщетны. В этом деле нужна деликатность.
— Что-то мне подсказывает, что в этом замешан её парень.
— Не исключено, офицер. Об этом должно быть известно её подругам.
— Я их допрашивал, - переступил с ноги на ногу офицер. — Они молчат.
Оставшись наедине со своими мыслями, чувствами и болью, Нэнси легла на спину и вперлась сердитым видом в потолок. Её раздражал больничный свет, но больше того нервировали голоса, которые якобы желали ей помочь. Она-то, разборчивая и внимательная, замечала презрение, что скрывалось под добродушными улыбками. Все они - врачи, акушеры, медсестры, даже отец... презирали её. Чужая неприязнь порождала в ней отчуждение. Нэнси сторонилась людей, утратив всякую эмпатию к ним, и нашла утешение в грезах.
Туманность помогла ей притупить боль от ломок. Исхудалая, измученная, жаждущая дозы, она скреблась и рвала на себе кожу. Крики её доносились по всему этажу. Взмокшая, Нэнси глотала капельки пота, собравшиеся на тонком пушке возле рта, дробила стаканом одну из пилюль, пропитанную доктором, и попыталась снюхать получившийся порошок. К её невезению, то было обыкновенное обезболивающее, однако случившееся послужило персоналу уроком - впредь они не оставляли девушку пока не убеждались, что назначенные медикаменты благополучно проглочены. Нэнси страдала.
Она то ли впадала в депрессию и молила о пощаде, то ли заверяла отца, что встанет на путь истинный, то ли ругалась и обвиняла окружающих в саботаже. Бывало, она грозилась покончить с собой, если ей не принесут пакетик героина. Когда происходили подобные срывы, Нэнси привязывали к койке и вводили снотворное. Мистер Ган, что разрывался между беспомощной старушкой дома и зависимой дочерью, рыдал от горя. Он сутками спал под дверью палаты, пытался привести Нэнси в здравый рассудок, умолял доктора оказать помощь, а затем уезжал таксовать. Дороти он оставлял с миссис Макду, поскольку времени на старую женщину у него не оставалось. Мистер Ган переживал о том, как бы ему заработать денег на лечение наркотический зависимости дочери. Так он и влез в долги. Но что же делать? Родитель пойдет на любые жертвы ради своего ребенка. Такова она - бескорыстная, настоящая любовь.

***
Джека разбудил хоровой беззаботный смех. Он распахнул веки и застал перед собой совершенно чужие стены. Шторы, бронзового оттенка и узором в мелкий цветочек, намертво задернуты и заколоты прищепками, но сквозь них все же приникал свет. Это помогло понять Джеку, что на дворе давно не ночь. Наручные часы, взятые с тумбочки, сказали ему то же самое - время за полдень.
Рокфри зевнул, потянулся и сел на мятые простыни постели, что пропахли сладким парфюмом. Он проверил себя - белье было на месте.
Запрыгнув в штанины, Джек умыл распухшее от пьянки лицо и грудь, оценил шелковый банный халат-кимоно и вышел на кухню. Ориентироваться в небольшой квартире легче, чем в престижных апартаментах, но и без того Джек знаком со здешними трещинками также хорошо, как и со своими мозолями на пальцах. В этом доме он прежде считался частым гостем; ныне его место занимали другие парни из «Цитадели свободы».
Мэри, в компании Буффа и Сью Марки, своей стариной подруги, радостно поприветствовала лежебоку.
— Мы опохмеляемся водкой, но для тебя я подготовила приборы для кофе, - она махнула головой в сторону обшарпанного кухонного шкафа.
Не отвечая на бодрые улыбки товарищей, все еще сонный Джек принялся заваривать бразильский кофе и не обращать внимания на живой разговор за столом. Трое, полуголые и расслабленные, курили косячки, наполнив пепельницу всякой дрянью. Бутылка русской водки бесстыдно испита. Рюмки перевернуты, словно объявляя занавес опущенным. На блюдцах нарезан толстыми слоями сыр, хлеб и ветчина. Открыта полупустая банка шпрот.
Буфф жадно облизывал толстые пальцы, на которых, вероятно, еще осталось масло из-под копченых рыбок. Его розовый разбухший язык медленно скользил между указательным и средним, собирая остатки лакомства и погружая их в рот. Мэри, подняв одну ногу на табурет, не стеснялась своей наготы и будто гордилась пышными формами, что ненадежно скрывались в сетчатых сексуальных трусиках и тонкой маячке. Квартира хорошо отапливалось, ко всему прочему, градус тела поднялся из-за испитой водки, и Мэри не ощущала холода, хотя на ногах её выступала гусиная кожа.
— Надеюсь, ты выспался, старина? - потушил сигарету о край пепельницы Буфф.
Джек рассеянно помешивал кофе, не оборачиваясь к компании подвыпивших друзей.
— В моей комнате есть аптечка, если нужно.
— У меня не болит голова, - догадался к чему клонила Мэри Рокфри и, наполнив чашку до кроев, предстал перед всеми станом. Сью Марки, с вытянутым лбом и хитрыми глазами, крашеная брюнетка, льстиво ему улыбалась. Она носила очки в металической оправе и не стеснялась излишней своей растительности под мышками и животе. Её худые руки с кривыми пальцами легко держали бокал с водой, в котором плавал пепел, очевидно, нечаянно стряхнутый в сосуд.
Поймав её проницательный взгляд болотно-карих глаз, Джек едва не поморщился от мысли, что он мог провести с ней ночь. Его подозрения выросли, когда он случайно заметил засосы не её длинной шее.
— У тебя есть планы на вечер?
— Возможно, - быстро ответил на вопрос Мэри Джек.
— Мы хотели сгонять в ресторан, а потом на танцы, - поделился с планами Буфф и поиграл бровями, — давай с нами, дружок. Чем больше нас, тем лучше.
Рокфри обжег язык и недовольно покосился на горький напиток в чашке. Ему вдруг стало тошно от всего, что происходило в этой квартире. Также он вспомнил минувшие деньки, когда, после веселых плясок и коллективных игр в карты, он волшебным образом оказывался здесь, в кровати, на которой очнулся сегодня. Прежде он часто предавался страсти вместе с Мэри. Они закрывались в её комнате, делились не только теплом своих тел, но и травкой. Голые и откровенные, они размышляли о жизни, читали стихи, накуривались и занимались любовью. Разница в том, что Мэри страшно скучала по тем временам, а Джек пытался забыть о них. И теперь он вновь здесь, поникший и нервный, и желал покинуть обитель его угасшей похоти.
Не допив кофе, Рокфри полностью оделся и вышел на балкон, потому что не имел настроения поддерживать бессмысленные разговоры. Одиночество порой лучшее лекарство от хандры, а тишина полезный советчик. Джек научился вовремя уходить - увы, не каждый может похвастаться этим навыком.
И так, он вышел на балкон. Перилла обставлены цветами, некоторые из которых или засохли или выглядели так, словно на них постоянно мочились. Пожалев этих созданий природы, Рокфри сунул сигарету в зубы, схватил ковш полный воды и напоил жаждущие растения. Цветы в благодарность кивнули при первых порывах ветра.
Мэри, накинув на себя теплый халат, подкралась к одинокой фигуре и, застав поэта за добрым делом, тепло улыбнулась. Все же, думала она, он не похож ни на одного мужчину из её жизни. Джек уникальный и его особенность быть не таким как все превращала Мэри в собственницу. Она страстно его ревновала и грела надежду заполучить его вопреки всему. 
— Я их сто лет не поливала, - объявила она о своем присутствии, но ее появление не застигло Джека врасплох.
У него отличный слух.
— Оно и видно, - он фыркнул без злобы, отложив ковш, — хорошо, что у тебя нет кошки.
— И вправду. Моя бабушка не любила их. У нас была одна, гулящая и вечно рожавшая котят. Так она их топила, - глядя на жужжащие автомобили, что проезжали мимо, с прискорбием поделилась Мэри и вздохнула, выпустив пар изо рта, — не люблю я зиму. Она мне о родине напоминает.
— Все, о чем мы хотим забыть, мы помним вечность. Такова наша суть.
— Ты явно встал не с той ноги, - хмуро подметила она, недовольная тем, что ей сухо отвечали.
— Я ничего не помню со вчерашнего вечера.
Мэри просияла в снисходительной улыбке и села на кресло-качалку, холодную и скрипучую.
— Вот оно что! Боишься, что ночью дров наломал?
— А я наломал? - изогнул бровь Джек.
Поначалу девушка думала соврать и помучать того, кто разбивает день ото дня ей сердце, только, взглянув в его пропитанные надеждой очи, она смягчилась и передумала это делать. Ей не хотелось еще больше отдалить от себя Джека.
— Будь спокоен, Джек-и. Мы просто дунули и надрались.
— Откуда вообще взялась травка? - облегченно вздохнул Рокфри и укротил свою нервозность.
— Сью работает в «Текко». Ей частенько выпадают бонусы.
— Она шлюха? - он уставился на неё со скептицизмом.
— Фи, Джек-и, как не стыдно!.. Называй её рабыней любви.
— Ну это в корне меняет дело, - с сарказмом хмыкнул битник, на что Мэри цокнула и забрала у него сигарету.
Глубоко затянувшись, она защитила подругу:
— Поверь мне, она чище любой послушницы, что носит косынку и юбки в пол, но по ночам тешится извращенными мыслями.
— Не обижайся, дорогая, я не имею привычки осуждать людей за их работу.
Мэри молча курила, ссутулившись и разглядывая серый город, что пропах выхлопными газами и сыростью от сезонных дождей. Снизу доносилась ругань и металический скрежет - кто-то рылся в мусорных баках. Джек оперся животом на парапет и принялся в любопытстве искать глазами того, кто нарушал мир спального района. Наконец ему удалось наткнуться взглядом на громоздкую фигуру в желтом потрепанном дождевике без капюшона. Голову укрывал целлофан.
— Тащи кусочек хлеба и водку, - наблюдая за мужчиной, что доставал из мусорки пустые бутылки из-под напитков, обратился он к Мэри.
Она дернула бровью.
— Что еще ты задумал?
— Человеку холодно.
— Треть Нью-Йорка мерзнет, и что мне теперь, водкой разбрасываться? - пыхнула она, однако под нетерпеливым взором битника сдалась и поплелась в квартиру, не стесняясь выражаться.
Когда Мэри вернулась, под мышкой её поблескивала на свету холодная водка в вспотевшем стеклянном сосуде. В руке она подбрасывала булку хлеба.
— Запомни, дорогая Мэри, нельзя отказывать нуждающемуся человеку, особенно, если нуждается он в водке с закуской, - проповедовал манерным тоном Джек, отняв у девушки сначала сигарету, которую она крепко сжал между зубами, следом, принесенные дары.
Отыскав тонкую веревку, он прочно привязал к одному концу бутылку.
Мэри, упрямо скрестив руки на груди, закатила глазки и все ворчала. Не то, чтобы ей было жаль булки хлеба и водочки, она просто не понимала зачем ими делиться. К ним столь благосклонно никто не обращался, не жалел, даже цент не одалживал. Джек, очевидно, не черствел, если с ним поступали жестоко. Он не отвечал злом на зло, а просто исчезал, отрывал от своей жизни подлость, зависть, ненависть. Иногда он говорил: «Жизнь слишком коротка, а зла так много, что его хватит на десять таких жизней. И ни одну из них не стоит тратить на бессмысленную бойню».
Тем временем Рокфри свистнул, высунув голову и привлекая внимание бездомного.
— Друг, поймаешь?
Бродяга, видимо, страдавший близорукостью не сразу сообразил, что именно держал в руках Джек. Когда его все-таки осенило, он живо закивал и, шепелявя, поскольку из тридцати двух зубов во рту осталось девять, подбежал ближе и вытянул ладони, скрытые под кожаными перчатками.
Сперва Джек бросил ему булку хлеба. Он поймал её и по-детски радовался, как малышня в канун Нового года, когда пускали фейерверки. Далее Рокфри аккуратно спустил водку, постепенно выпуская из-под пальцев веревку.
— Будь здоров! - помахал ему в знак признательности бродяга.
— И ты не хворай.
— Нимба не хватает, - донесся язвительный комментарий сбоку.
Джек пожал плечами и выставил два пальца в сторону Мэри.
— А тебе рожек.

*
— Да где вас носит? Мы прикончили три банки, - басом раздалось притворное возмущение Буффа, который был увлечен нисколько своей компаньонкой, сколько всем, что имело градус.
Джек давно заметил его излишнюю привязанность к алкоголю, но, если прежде он закрывал глаза на эти пристрастия, потому что верил в выдержку товарища, теперь ему кажется, что Буфф впал в сильную зависимость.
В кураже он доливал еще спиртного, облизал горлышко, не позволяя ни одной капли пролиться зря, упрашивал друзей присесть за стол, заваленный окурками и пищевыми отходами. Смердящий запах резал слизистую глаз. Джек распахнул форточку и только после этого плюхнулся на табурет.
— У нас возникла блестящая идея! На трезвую голову такие идеи не возникают!
— У тебя многое на трезвую голову не возникает, - не без иронии бросил Рокфри.
Сью, взмокшая и румяная, хихикнула. Буфф не обиделся на сарказм. Он умел над собой смеяться.
— Давно мы не вырывались на волю, милые мои! Нью-Йорк изжил себя. Ай-да махнем на юг! В Лос-Анджелес или на Майами-Бич... Всем вместе. Я, ты, ты, крошка Мэри, вы, моя милая мадам-а, Стив, Дори и остальные! Забьем болт на эту помойную яму и вспомним что такое жизнь. Ну, что? Что же вы молчите, - подпрыгнул от переполняющих эмоций Буфф, чей язык заплетался через каждое слово, а глаза заметно остекленели. — Скоро ведь весна, затем лето... Что может быть лучше горячих песков и океана? И, безусловно, поэзии. Скажи, Мэри, разве я не прав?
— А что? Мысль неплохая, - закивала она, бросив быстрый взгляд на Джека, — давно мы вместе не колесили. Я соскучилась по знойному солнцу и пустошам. Вспомните июль шестьдесят восьмого. Как же мы надрались в то лето!
— Волшебное время! - подхватил Буфф и торжественно стукнул кулаком по глади стола, отчего приборы испуганно зазвенели. — Решено! Поговорим с ребятами и при первой же возможности укатим на юг.
Всеобщее ликование трясло стены. Дай волю Буффу, он бы прямо сейчас начал собирать чемоданы; впрочем, в чемоданах ему не было нужды - зубная щетка, записная книжка и две пары трусов - вот и всё его наследие. Он был легок на подъем, и даже в самом скотском состоянии имел силу подняться и отправиться в путешествие.
«Это жизнь», - говорил он, - «вечная дорога и неожиданные повороты, которые неясно что могут нам преподнести».
Один лишь Джек сидел потухший и задумчивый. Он не мог лгать, что идея Буффа казалось безрассудной. Он оценил её и сам зажегся мыслью встречать рассветы под открытым небом и разъезжать по штатам автостопом. Когда-то он только так и жил... Лето шестьдесят восьмого, которое упомянула Мэри, действительно было диким. Вечера у костра в пригороде, пьянки и танцы голышом, море поэзии и вдохновения, любовные связи, помогавшие его телу раскрепоститься. Или осень шестьдесят третьего года... Он лишь недавно покинул родное гнездо, отрекся от самого себя и искал то, что могло помочь ему обрести смысл во всем его окружающем. В то время Джек разъезжал по Канзасу и оттуда в Оклахому, Техас и так далее... Душа человека, созданная ветрами, обречена на вечный поиск свободы. Рокфри вдруг вспомнил истинную суть существа. И он хотел покинуть Нью-Йорк, однако это было невозможно. Не теперь. Он не мог оставить Симран.
Мэри заметила его рассеянность и быстро сообразила от чего она родилась. Хмыкнув в разочаровании, девушка отвернулась. Да, размышляла она, это уже совершенно не тот Джек-и, которого все знали. И это так. Любовь меняет человека.

***
Происшествие с Нэнси потряс порядок школьного улья: пчелки зажужжали, всполошились, а матка потеряла контроль над рабочими. Иными словами, родители, узнав о наркотической зависимости одной из учениц, пришли к мнению, что заразой современности травятся и другие дети. Разразился скандал. Дабы успокоить семьи, единогласно и не без давления со стороны, было решено обследовать всех учащихся. Симран и Джоди приняли весь удар на себя - другого выхода у них, впрочем, не было, ибо девушек заклеймовали в тот же миг, стоило сплетням распространиться. Говорят, скажи мне, кто твой друг и я скажу тебе, кто ты. Так, лишенные права голоса, подружек обвинили в том же, что и Нэнси. Они стали первыми, кто сдал анализы. Но даже получив отрицательные результаты, не были удостоены извинений.
Джоди впала в отчаяние. Симран замкнулась в себе и страшно боялась родительского гнева, а он неминуем. Он подбирается к ней все ближе, с каждым часом, с каждым светофором, с каждым миллилитром бензина, потраченным на путь от больницы до дома.
Мистер Мосс крепко сжимал руль и не сводил хмурого взгляда с дороги. Симран могла угадать его настроение по напряженным плечам и взмокшей плешью. Постыдившись, Бенджамин не надел, как бывало обычно, полицейскую форму. Он ограничился клетчатой рубашкой с вельветовыми брюками и даже не прикрыл залысину фуражкой. Бенджамин и без фуражки! Это нонсенс!
Что до миссис Мосс, так она вовсе объявила бойкот дочери и не разговаривала с ней со вчерашнего дня. Аннет не смотрела в её сторону, обиженная за унижение, которое ей пришлось пережить сперва в кабинете директора, затем в кабинете врача. Сидя рядом с мужем и бесцельно глядя в окно машины, она придумывала план как бы по-тихому утрясти это дело и не запятнать репутацию идеальной семьи, а главное - благочестивой матери. Её тяжелый вздох от раздумий вынудил Симран облиться холодным потом - ей не повезло оказаться на скамье подсудимого и ожидать оглашения вердикта. Иначе быть не может - она виновна, хоть и невинна.
Приехав к дому, Симран вышла из машины последняя; так сильно хотелось ей побыть одной, однако Бенджамин, остановившись на лестнице, одним своим видом лишил её этой возможности. Серьезного разговора не избежать.
— Так дело не пойдет, - стоило Киви запереть за собой входную дверь, строго произнес мистер Мосс, не снимая верхней одежды.
Аннет продолжала смотреть сквозь дочь, изящным движением кисти стянув с горла малиновый шарфик.
— Но я ни в чем не виновата. Вы в этом сами убедились, так ведь?.. Я никогда бы не стала принимать наркотики! Папа, ты мне не веришь? - уставив на него свои грустные глазки, едва не плакала Киви.
Её разъедала изнутри обида и громоздкое чувство несправедливости. Прежде Киви не разочаровывала своих родителей, и ей больно, что из-за чужой ошибки, в ней видели чудовище.
Между тем, мистер Мосс молчал, а сердце Киви покрывалось трещинами.
— Я чувствовала, что с твоими подружками что-то не так! Ты только глянь во что они втянули тебя! - рявкнула с презрением Аннет, бросив шарфик на спинку дивана. — Я никогда так не краснела, как за эти два дня! Меня отчитали как девчонку! Словно у меня не дочь, а подворотная морфинистка!
— Мама! Как ты можешь так говорить! - расплакалась Симран.
— Это ты как можешь позорить нашу семью! Вот какие у тебя хорошие друзья! Я боюсь представить чем еще вы занимались!
— Ты не имеешь права обвинять меня на пустом месте только потому, что у Нэнси зависимость! Я не делала ничего, что могло бы расстроить вас, - заблеяла в чувствах Симран, дрожа и бледнея то ли от нахлынувших эмоций, то ли от напряженного взора отца, который со скептицизмом оглядывал её дрожащий стан.
Ей не верят, сомневаются, а несчастной девочке, прежде не оправдывающейся, остается только скулить и глотать ртом воздух точно рыбе. Она и глаза вытаращила, словно пытаясь прожечь ими в родителях сквозную дыру. Ах, бедняжка Киви. Что сказать ребенку, загнанному в угол? Она вдруг чувствует себя пятилетней девочкой, чересчур активной и бойкой; и за эту игривость её поставили в угол. Она-то не понимает почему, а ей все машут пальцем и грозятся выпороть.
Всхлипнув, Киви спрятала лицо руками, лишь бы избавиться от преследовавших её осуждающих лиц.
— Мы полагались на твой ум, считали тебя достаточно взрослой. Доверяли тебе! - присоединился к скандалу Бенджамин, своей интонацией разбивая сердце дочери на мелкие частички. — Я запрещаю тебе дружить с этими девицами!
— Но!..
— Но? Никаких «но» быть не должно, Симран Мосс! - Аннет дерзко перебила её, повысив голос. — Я в который раз убеждаюсь, что тебя не стоило убирать из Святой Марии! Здесь ты стала несносной, нахальной, скрытной!..
— Неправда! Я просто начала жить и наконец обрела свободу!
Бенджамин сердито соединил брови у переносицы. Эти выражения смутно напоминали ему безрассудных хиппи, и он испугался, не связалась ли Киви с этими людьми...
Губы Симран затряслись, но она решилась идти до конца.
— Вы всегда контролировали меня!
— Мы воспитывали тебя достойной юной леди, а ты предпочла стать одной из бруклинских дрянных девчонок! - протестовала Аннет.
Киви застонала и схватилась за волосы.
— Боже мой, как я устала это слушать!..
— Неужели все наши старания пошли прахом только из-за того, что тебе вздумалось бунтовать! Мы всегда желали для тебя лучшего! Ты, кажется, забыла, что для женщины на сегодняшний день значит образование! - Аннет, стуча каблуками, приблизилась к дочери. — Нравится тебе или нет, но мы твои родители и нам лучше знать, что для тебя важнее. И я не позволю каким-то дурочкам запудрить тебе мозги и загубить твое будущее. Тебе ведь скоро поступать в колледж! Или что, ты вздумала связаться со шпаной, шляться по ночам, чтобы курить траву, а потом и вовсе забеременеть от какой-нибудь рвани?! Такое будущее ты для себя выбрала?!   
— Я сама решу как мне прожить свою жизнь, - неожиданно выпалила на одном дыхании Киви, беззвучно проливая слезы.
Она сделала два шага назад, бросая пылающие глаза то на обомлевшую мать, то на отца, что, в свою очередь, побагровел от ярости.
— Симран Киви Мосс, ты испытываешь мое терпение!
— Вы несправедливы ко мне! - рявкнула та упрямо. —Вы злитесь на меня за то, чего не произошло! Неважно кем являются мои друзья, у меня своя голова на плечах, но вам это неважно. Вы в любом случае обо мне дурного мнения. Чем я это заслужила, мама? Папа? - Киви всхлипнула и тяжело вздохнула, как будто только что вынесла вердикт для всего сущего. — Вы просто боитесь запятнать свою репутацию. Ты, мама, боишься, что о тебе плохо скажут в твоем женском клубе завтраков. А ты, папа, просто слишком горд, чтобы допустить мысль, что твоя дочь не истинная моралистка. А на меня вам, откровенно говоря, плевать. Вот и вся правда.
Переменившись с ноги на ногу, мистер Мосс устало тряхнул головой и призвал всех успокоиться. Аннет высокомерно фыркнула на реплику дочери и плюхнулась на диван, не прекращая делиться своими грубыми мыслями.
В дверь позвонили, и в гостиной на короткий миг наступила тишина. Тяжелая и громкая. Симран распахнула дверь, у которой оказалось соседка с близнецами на руках - она по доброте душевной согласилась присмотреть за ними. По выражению её смущенного лица, легла можно догадаться, что она давно караулила под дверью и слышала весь разговор. Румянец, выступивший на пухлых щеках, подтвердил сей факт.
— Они капризничали, - как бы в оправдание выдавила из себя соседка, при этом с интересом поглядывая на заплаканную школьницу.
Это стало последней каплей в переполненной чаше её терпения: бросив оскорбленный взгляд на свою семью, Симран выскочила из дома и ринулась прочь. Аннет, стыдливо улыбаясь соседке, проскользнула мимо и поспешила за дочерью, однако не ушла дальше второй ступени.
— Киви, вернись немедленно! Куда ты?! Симран! Симран!
Ей не отвечали.