Ритм восстания

Последующие действия, читатель, будут описаны мною сумбурно по одной такой причине, что воспоминания о них со временем затонули в реках моего сознания, что неминуемо для каждого человека; а мне, рассказчику, вдобавок ко всему еще и совестно, ведь я - ваш путеводитель в этой истории. Не мешало бы отметить, что декабрь оставил после себя дурное послевкусие, как когда вы пробуете ягоду и она оказывается червивой; или когда при изжоге вы выпиваете молоко, но вскоре понимаете, что оно скисло.
Ничто не смогло спасти первый месяц зимы - ни подкрадывавшиеся праздники, ни скорое завершение года. Дни тянулись мучительно долго для тех, кто ждал завершения декабря. Он уже считался погибшим. Томясь в ожидании новой зари, которая подавала надежды и не позволяла призрачным мечтам рассеяться в первых лучах солнца, был сорван последний календарный лист - и наступил 1970 год. Его появление, столь желанное и величественное, коим его представляли они, рыцари печального образа, стало их главным разочарованием, поскольку угодных и существенных перемен не произошло. Свет не рассеял мрак, а только прибавил тени, за которыми пряталось уродство. Казалось, с наступлением 1970 Нью-Йорк обезобразился до неприличия, как извалявшаяся в навозе домашняя скотина. Здания стали отчужденные, неприступные, как вражеские крепости, не жалующие чужаков. Дороги забитые разноцветными гусеницами, пыхтящими своими глушителями и пачкавшими шоссе черными полосами оставленные покрышками. Шумный, пыльный, неспокойный, пульсирующий жизнью Нью-Йорк... Город, ставший символом свободы, лишал её всякого, кто переступал через власть; и это то, что отбрасывало на город те самые мрачные тени...
Если декабрь имел негативный осадок, то январь утвердил за собой звание беспросветного месяца, гнусного, унылого, разрушительного...
Шел дождь. Он начался неожиданно, несмотря на то, что непроглядные серые тучи, лениво ползущие над высокими небоскребами, держались уже несколько дней. Крупные капли, поначалу редко, затем, нарастив темп, все чаще, пока не превратились в ливень, стучали по козырьку навеса. Природа обрела голос: «шшшаааа», так она, казалось, что шептала, но на самом деле вопила. Вскоре поднялся густой туман, и на улице запахло мокрым асфальтом и выхлопными газами от автомобилей. Однако здесь, в гараже, пахло сыростью и дешевыми сигаретами.
Первый раунд спора теперь позади - они говорили долго, в сердцах, не подбирая слов и не боясь ранить ими друг друга. Сложно поверить, что некоторое время назад в этих четырех стенах, где прежде звучала музыка, раздавалась ругань. Они молчали, лишь участившимся дыханием нарушая воцарившую звонкую тишину. Желтый свет лампы раздражал глаз. От слабого напряжения обогреватель горел тусклым оранжевым цветом, также играя роль назойливой мошки, которую стоило бы прибить да только нервов на это не хватало.
Бенни дышал шумно, рвано, часто почесывая красный кончик носа и нервно дергая ногой. Его тошнило от желания говорить, в нем кипела обида и раздражение больше на Джека, чем на самого себя, ведь виноватым блондин себя не считал и от обвинений, предъявленных ему товарищами, в безответственности, яростно дрожал, чувствуя себя преданным.
В конце концов, направив потемневшие или от затаившейся злобы или от очередных веществ, глаза на Джека, он подскочил, едва удержав равновесие, на слабые конечности.
— Не моя вина, что вас не хотят! - брюзжал он, окинув всех остекленевшим, презрительным взглядом. — Я как и вы торчал здесь по несколько часов, играл, старался! Мозоли, мать вашу, зарабатывал! Чего?! Решили сделать из меня козла отпущения, а сами-то ни на что неспособны, как ныть! Я! - ударил он гордо по своей груди кулаком. — Я раньше вас всех музыкой начал заниматься! Где вас носило, когда я по побережью колесил и гитарой себе на хлеб зарабатывал?! Сосунки вы все! Палец сосали и сосете по сей день!
— Не геройничай, я с десяти лет на клавишах играю, - вставил Рокки, обняв свои плечи, словно уговаривая себя не поддаваться провокациям. Привычная интонация, ровная и дружелюбная, внезапно приобрела низкие ноты, что предавало ему зловещий вид, а таким Рокки никогда не был.
В нем жил миротворец, который появлялся в нужный момент; рассудительный и терпеливый, но верный своим принципам, он не первый раз выслушивал оскорбления, которыми и теперь бросался Бенни, и всегда относился к нему с терпением. Из дружеских соображений.
Между тем Малыш, питавший ненависть к ссорам с детских лет, не мог похвастаться такой невозмутимостью. Сгорбившись на табурете, он наблюдал за старшими товарищами и робко царапал передними зубами свою губу, что шипела от кровоточащих ранок. Ноздри его раздулись от переживаний, которые он старался скрыть, дабы выглядеть более зрело, как, к примеру, Джек, все это время хранящий молчание и как будто не слышащий свирепые возгласы Бенни.
— Ну прямо бойскаут! Нашивок не хватает! - едко прошипел блондин, неловкими движениями зажигая сигарету и затягиваясь. — Что-то твой упорный труд не впечатлил ни одного продюсера!
— Их отвлекала твоя фальшь! Ты через каждый аккорд сбивался! - реплика Джека имела моментальный эффект и звучала подобно раскату грома.
Бенни пристально смотрел на него: расширенные зрачки, похожие на бездну, словно пульсировали.
— И снова я виноват!
— А кто еще? - расправил плечи Джек. — Ты лажал в каждой песне! Это ты был не в состоянии нормально держать гитару! Да и вообще, какого черта ты явился на прослушивание в таком скотском состоянии? Паршивая свинья!
— Свинья?! Это я свинья?! - приблизился к нему вплотную Бенни, визгливо воскликнув.
Рокки, испугавшись, что ругань могла добраться до ушей его родителей, потер переносицу и требовал тех немедленно умолкнуть.
— Парни, эй, сбавьте градус! - Малыш, сжав края табурета, напряженно впился в спорящих оленьими глазами, поджидая нечто нехорошее... нечто такое, что положит всему логический, на его взгляд, конец.
— Ты дерьмище, Бенни! От тебя даже воняет дерьмом. Взгляни на себя, ты превратился в поганого торчка!
— Какого хорошего ты обо мне мнения, друг! То есть, я здесь единственный злодей?! - жестикулируя, старался тот перекричать Рокфри. — Себя, может быть, вспомнишь?! Это не я шатался с шайкой недолитераторов, накуривался и спал со всей оравой! Писатель? Да ты и твоя банда бомжей просто посмешища, которых не ставят в счет! Чем вы лучше меня? Такие же бродяги, накидываетесь якобы ради просвещения, а на деле не лучше тех, кто накуривается в сортирах!
— Заткнись!
— А! Меня с дерьмом мешать - так пожалуйста, а про нашего святого! - дребезжа, покраснел от воплей блондин, с яростью разбрасывая ноты по всему гаражу, — ...нашего святого Джека трогать нельзя! Ему лишь подчиняться да в задницу целовать, так, наверное, велел твой Будда! Помолись ему, давай, очисти себе карму! Себе и заодно твоей монашке, вы два сапога пара!
Побледнев от нахлынувших эмоций, Рокфри вцепился в того и затормошил. Рот он сжал до невидимой полоски, но рычал так, что походил на голодавшего льва, которому в клетку запустили косулю.
— Черт вас возьми, успокойтесь! - швырнул в стену первое, что попалось под руку, Рокки, только его попытка отвлечь обозленных оказалась тщетной.
Оба едва не потеряли равновесие; лишь благодаря приятелям они устояли, но не отцепляли руки, смотря друг на друга с испепеляющим чувством отвращения. В наэлектризованном воздухе отчетливо ощущалось удушливая ненависть, что травила каждого из присутствующих. Она прожигала слизистую носа, глаз, раздражала горло. Джек потемнел в лице, черты заострились, обратив его в жуткого незнакомца, коим он предстал перед Бенни, находившегося под кайфом и от того туго соображавшего. Он знал одно, - что абсолютно каждого теперь ненавидит; что все ему враги. Что он одинок и всё у него было отнято: мечты, цели, друзья. И он по-прежнему винил кого угодно, только не себя.
— Ну-Ну! Давай, бей! - назло улыбался он, проверяя выдержку Рокфри, чьи кулаки побелили от той силой, с которой он их сжимал.
— Ребята, хватит, хватит вам! - Малыш всерьез ухватился за локоть Джека, но проигрывал ему в мышечной массе.
— Не смей ничего говорить за Симран, подонок! Или я точно разукрашу твою наглую морду!
— Пошел ты, Джек!
Все застыли, когда плевок Бенни скатился по щеке брюнета.
— Ну всё, - процедил Джек и замахнулся.
Издав сдавленный визг, Бенни, свалился на одно плечо и схватился за окровавленный нос, не переставая беспомощно мычать и барахтаться ногами. Он тотчас вышел из образа агрессора и стал изображать из себя жертву, жалуясь и причитая на сломанный нос. Оперевшись локтем о диван, он сделал попытку подняться, но чуть ли не задел ногами обогреватель и вновь упал, кашляя кровью.
— Порядок? - Рокки осмотрел его, без сочувствия.
Бенни неохотно кивнул.
— Пусть слышат все! Я ухожу. Играть с ним в одной группе, пока он продолжает накидываться как последний скот, мне неинтересно, - потирая костяшки, Джек начал собираться.
— Ты бросаешь группу? - растерянно сглотнул Малыш, показывая зубы с небольшой щербинкой.
— Да.
— И на этом всё?! Просто распустимся?
— Очевидно, что у нас не получается. Во всяком случае, с ним, - Рокфри брезгливо фыркнул на вытиравшего нос Бенни, — мне осточертело нянчиться с таким тупицей, пусть катится на все четыре стороны!
Язвительно рассмеявшись, блондин сел на диван и поднял на того прищуренный взгляд из-под бровей.
— Не волнуйся, мне самому с тобой играть противно. Скатертью дорога!
— Не сдохни в канаве, - бросил небрежно Джек и, надев верхнюю одежду, поспешно покинул гараж.
Малыш ринулся за ним.

***
— Ты правда уходишь? - догоняя, на ходу натягивал на себя теплую джинсовую куртку он, однако все равно отставал в темпе.
Джек, не оборачиваясь, отвечал:
— Возвращайся внутрь, Малыш.
— Ты не ответил!
Спичка в руке Рокфри, зашипев, загорелась и поделилась огоньком с сигаретой - вскоре, в свете фонарных столбов, показался сизый дым. Наконец, Малышу удалось нагнать друга: они шли плечом к плечу и все равно вразнобой, поскольку из-за разницы в росте, а Джек был выше Малыша, шаги их имели отличительный характер. Рокфри мог ходить медленно, но по-прежнему бойко, в силу своих длинных худых ног, а Малыш, будучи коренастым, оставался нерасторопным, с медвежьей неловкостью.
— Ладно, да, я ухожу. Теперь ты счастлив?
— Чему мне радоваться? Если ты уйдешь, группы не станет, а ведь это наша общая заветная мечта! Мы не можем бросить все на полпути из-за тебя и Бенни!
— Из-за меня? - фыркнув, взглянул на младшего Джек.
Он едва поспевал за ним, потому говорил с отдышкой.
— Дракой ничего не решается, - исчерпывающе заметил Малыш.
Джек просиял в мягкой улыбке, внезапно остановившись и тем самым позволив парню перевести дыхание.
— А ты повзрослел, Рафаэль.
— Не зови меня этим именем.
— Но это твое имя.
— Моя мама была последней, кто меня им называл, - говоря это, Малыш переменился в настроении и стер с лица любые признаки жизни.
Он казался жестким и безрадостным точно бездушная машина, изобретенная человеком. И лишь глаза его, тоскливые и настороженные, выдавали его истинные чувства. Он запрещал себе вспоминать свое прошлое, вычеркнул все воспоминания, сжег их в своей памяти и создал нового себя. Первые годы было невыносимо одиноко и страшно, что большой мир проглотит его, а затем он научился выживать. Ничто не могло расстроить его, кроме того пепла, что он хранит в своей голове. И теперь Джек вновь вынудил его вспомнить о той жизни, которой Малыш лишился будучи совсем мальчишкой.
— Прости, - тяжело вздохнув, хлопнул его по плечу брюнет, — прости. Больше не стану.
Проморгавшись, Малыш протер один глаз и избавился от наваждения.
— Не уходи из группы. Музыка - единственное, что у меня есть. Без неё я ничто. Обычный черный, такой же, как и все другие черные, которых не считают даже за мусор. Я не хочу быть никем, - испуганно тряхнул головой Малыш, отчаяние которого передавалось через скрипучий плаксивый голос.
Джек прижал его голову к своей груди.
— Прошу, Джек. Я не хочу, чтобы однажды меня просто подстрелили за то, кто я есть. Музыка - мой единственный шанс выйти в люди, стать кем-то больше, чем черным эмигрантом... - сжимая пальцами чужую одежду, не стеснялся своих слез Малыш. Джек прижал его к себе сильнее, когда он начал биться лбом об его грудь. — Я ведь клялся, матери поклялся, что смогу добиться чего-то... Пожалуйста, Джек... если ты мне брат, не оставляй группу.
— Ну всё, всё, - шмыгнув, шепнул Рокфри и провел рукой по спине Малыша в утешительном жесте. — Не реви как телка.
— Я не телка! Я матери слово дал, что смогу, мне никак не свернуть с пути, понимаешь? Так что забей на Бенни.
— Забить на Бенни, - шумно хмыкнул битник, — я бы с радостью... Ладно тебе, возьми себя в руки. И еще, - отцовским взглядом смерил распухшее лицо Малыша Джек, — больше не называй себя мусором и другой чушью. Ты отличный человек, искренний и добродушный. Больше того, ты - талантливый ударник. Вот увидишь, дружище, ты покоришь не один стадион, мистер Супер-пупер-Звезда. Не прав я? - подмигнул Джек и шутливо дал кулачком по острому подбородку.
Малыш, избавившись от угрюмости, перестал хмуриться и вытянул левый угол рта в подобии улыбки.

***
Разогнав толпу перепивших юношей, которые пусть и поначалу вели себя смиренно и даже достойно, кружа своих спутниц в пышных юбках, в веселом танце буги-вуги, где важно просто отдаться ритму и атмосфере, под конец очередного зажигательного хита развязали драку. Не поделив девушку, юноши устроили мордобой прямо на танцевальной площадке мирного бара любителей оттянуться.
Полиция прибыла через пятнадцать минут: петухи уже сидели по разные углы заведения. Горел свет, но диско-шар не переставал кружиться и отбрасывать слепящие розовые блики на стены. Шахматный красно-белый пол, натертый лаковой обувью в процессе танцев, был изуродован кровью и разбитыми стаканами, что пострадали во время жестокой схватки.
Бенджамин наблюдал как двух сорванцов осматривали юные леди, вытирали им кровавые раны и без конца щебетали о минувшем столкновении. Виновница в желтой шелковой блузе, обрабатывая разбитый нос своему кавалеру, бросала косые взгляды в противоположный угол. Офицеры потребовали дрочунов проехать с ними в участок; тех, под улюлюканье толпы, вывели на улицу, а Бенджамин остался внутри. Своим сильным голосом, который он нередко использовал в работе, он разогнал толпище парочек, что до сих пор пребывали под впечатлением и не унимались голосить, приблизился к девушке в желтый блузе. Она нервно теребила большую пуговицу на груди и неотрывно смотрела в панорамное окно, за которым сверкала полицейская мигалка.
— Не переживайте, мисс, их позже отпустят, - мягко сказал Бенджамин, заметив на что глядела девушка.
Она устремила на него рассеянный взгляд.
— Тэдди совсем не дерется. Он не со зла, он просто защищал меня.
— Защищал от чего?
— От гадких слухов. Он отстаивал мою честь. Если и надо кого-нибудь наказывать, то только этого подонка Стэна! - расчувствовавшись, она сильно сжала в ладони пуговицу и покраснела.
Мистер Мосс, сняв с головы фуражку, покрутил её в руке и еще раз посмотрел на стоявшую перед ним фигуру. Ему тотчас вспомнились годы, когда он тоже проводил субботние вечера в танцевальном клубе и мерился силой с товарищами, дабы впечатлить девушек. Сегодняшняя история нисколько не рассердила его; он понимал мужчин, которые дерутся, если причина дуэли благородна.
Вернув головной убор на прежнее место, мистер Мосс откашлялся.
— Вы, наверное, не понимаете, но мне унизительно было признаться вам, что обо мне ходят неприятные сплетни. Я вам это говорю только потому, чтобы защитить Тэдди, - продолжала та, не глядя на Бенджамина, — такова цена за красоту, офицер. Знаете ли, красота не гарантирует женщинам счастья. Красоту используют и превращают её в уродство. Если подумать, так ли она важна?
Мистер Мосс распрощался с расстроенной дамой и сел в машину, в которой его ждал напарник. В половине девятого они уже были в участке; дравшихся посадили за разные столы и принялись допрашивать. Это была стандартная процедура, и Бенджамин, проходя мимо, знал, что через час юношей отпустят, выписав строгий выговор.
— Вот и праздники прошли, а пьяные скандалы не прекращаются, - смеясь, подметил Барто, стянув с себя куртку.
— Молодость, кровь кипит, - поддержал Бенджамин и одним движением расслабил тугой узел галстука на шее, — когда-то и мы были такими.
— За красавицу не стыдно побороться, а, Бенджамин? Разве не ты сходил с ума по своей жене и заявлялся на танцы, чтобы с нею свидеться? Каков романтик!
— Уже жалею, что разболтал тебе об этом, - улыбнулся чужому подтруниванию мистер Мосс, слегка краснея.
Вдруг его взгляд упал на листовки с изображением портрета. Он на миг застыл, уже не слушая Барто, который шутил над ним, подошел к столу с таинственными изображениями и вспомнил, что отдал описание воришки художнику. С тех пор пошло немало времени, портрет должен быть готов.
Решив проверить свою мысль, мистер Мосс направился по коридору прямо. Подойдя к красной двери, он дернул за ручку и оказался внутри маленького кабинета с большим письменным столом.
— Добрый вечер, - решительно прошел он внутрь, застав мужчину в вязанном жилете за уборкой книжного стеллажа.
— Проходите, офицер Мосс. Чем могу помочь?
Бенджамин рассказал про свое дело. Невысокий человек, так сказать уважительного возраста, с широким носом и умными глазами оставил книги и переключил все свое внимание на пришедшего.
— Ничего об этом не знаю, впервые слышу.
— Дело в том, что я обращался не к вам, а к вашему напарнику, к Джонни.
— Ах, Джонни, - хлопнул себя по бокам тот, этим жестом отнимая у мистера Мосса всякую надежду на исполненную просьбу, — его уволили.
— Как так! За что? - удивился мистер Мосс.
— Правильно спросить, за что его было не увольнять. Такого разгильдяя поискать надо! Вот, поглядите, до сих пор после него навожу порядок. Уже вторую неделю мучаюсь!
— Его уволили две недели назад?
— Верно, - не отреагировал художник на бóльшее удивление в чужой интонации, — так что боюсь, сэр, ваше обращение осталось не рассмотренным.
Застигнутый врасплох новостями и еще больше удрученный тем, что его запрос так и остался устным требованием, Бенджамин некоторое время стоял опустив голову. Он винил себя в том, что пустил это дело на самотек и теперь у него на руках ничего не было, а прошло не менее трех недель со сдачи показаний цветочника. Обычно он подходит к работе организованно, но или из-за праздников или из-за насыщенной полицейской жизни, он просто-напросто забыл про воришку цветов и был этим раздосадован.
«Старость, что ли?», - спросил он себя и задумчиво почесал бородку.
— А лист мой не находили?
— Голубчик, тут этих листов целый печатный завод! Этот пройдоха Джонни ведь совершенно не дружил с канцелярией, все у него разбросано. Покамест ничего такого я не видел. Если найду то, что вас интересует, я сам с вами свяжусь. Однако не питайте ложных надежд: многие документы безвозвратно утеряны либо испорчены арахисовым маслом. Ц-ц-ц, - покачал головой старик, — всего доброго, - сказал он второпях и погрузился в уборку, тщательно изучая книги и документы, чтобы разложить их в алфавитном порядке.
Мистер Мосс прикрыл за собой дверь и внезапно рассердился. Он жалел лишь о том, что вовремя не поймал Джонни и не надрал ему уши, поскольку по его вине показания цветника уничтожены. Хоть он и надеялся, что лист все-таки где-нибудь лежит, он также помнил, что Джонни считался неряхой, который работал на авось.
— Как же я сглупил! - ругался на себя мистер Мосс. — Теперь это дело погибло. Ничего не поделаешь.
В понедельник, как будто сама Вселенная издевалась над мистером Моссом, в участок заглянул злосчастный цветочник, о котором другие офицеры и думать забыли. Поэтому, увидев его в дверях, они насмешливо переглянулись и, как оговаривалось ранее, отпустили его со словами, что воришки след простыл и якобы он покинул Нью-Йорк. Бенджамин видел и слышал весь разговор, однако не имел возможности что-либо изменить; ему пришлось закрыть глаза на несправедливость и жить дальше.

***
Симран тужилась над домашним заданием в своей комнате, когда зазвонил телефон. Она удобно лежала на постели, вчитываясь в условие задачки и уже приступала к решению, только трель, доносящаяся из передней, не унималась, и эта какофония звуков, возникшая, от телевизора, смеха близнецов, которых Аннет купала в ванной, подействовала на неё негативно. Она фыркнула от злости, что ей мешали заниматься и привстала на локтях, обдумывая как поступить. С решением ей помогла мать: она крикнула поднять ей трубку.
Симран, накинула на себя халат, вышла в переднюю, где все не умолкал домашний телефон. Погода стояла ненастная, и она, сняв трубку, услышала как яростно шелестел дождь на заднем фоне, тем самым предавая разговору атмосферу некой тайны. Киви сразу поняла, что звонили из таксофона.
— Я вас слушаю, - облокотившись тазом к дверному проему, произнесла Симран.
Она не подозревала, что собеседник нарочно хранил тишину, дабы не попасться, однако, стоило ему услышать знакомый кроткий голос, как сомнения тут же оставили его, позволяя смело поздороваться. Симран в изумлении, в которое она нередко впадала, отвела от себя трубку, взглянула на неё пристально, словно таким образом могла бы увидеть Джека и вновь прижала телефон, гораздо сильнее, чем прежде, к уху.
— Нет, нет! Тебе нельзя мне звонить, разве я не говорила? - перейдя на шепот, тревожно оглядывалась за спину Киви.
Было очевидно, что мать с близнецами пробудет в ванной еще некоторое время, но она все равно переживала, что их разоблачат. Вдруг Аннет расслышит их разговор и выдернет трубку? Она обязательно спросит «кто этот человек?», «почему он звонит в такой час?», «из хорошей ли он семьи и какого рода у вас отношения?». Симран, до смерти испугавшись сценариев в своей голове, заразилась еще большей паранойей и принялась теребить пальчиком провод.
— Знаю, всё я знаю, но мне было нужно с тобой поговорить, - отвечал Джек.
Его чистый голос доносился с помехами из-за ливня, но даже сквозь эти перебои Киви могла распознать грусть, которую он безуспешно старался скрыть.
Она успела выучить его: если Джек радовался, то голос становился у него звучный, мальчишеский. Он говорил улыбаясь да так, что в уголках глаза его непременно выступали мелкие морщинки, а сами они превращались в щелчки. Когда Джек злился, мимика не отображала его настроения, но во взгляде отражались льдинки и от того глаза казались хрустальными, чужими. В такие моменты он говорил или громко и басисто или медленно и, чеканя каждое слово, твердо. А печаль у Рокфри выходила сама по себе и все зависело от того наскально ему было плохо. В данном случае он звучал буднично, но меланхолия, с которой он ронял фразы, походила на скрип одинокой качели во власти буйного ветра.
— Что случилось?
— Я сейчас кварталом ниже от твоего дома.
— Так близко! - вырвалось у нее и от смущения она прикусила губу, но продолжила: — Зачем ты здесь? Я все равно не могу пригласить тебя.
— Ноги меня сюда привели. И я не собирался проситься.
— Прости, - испугавшись, что звучала грубо, вздохнула Киви, — у меня строгие родители, я даже девочек к себе не приводила.
Тем временем, промокший насквозь Джек, обняв телефонную трубку, глядел на носок своих кожаных туфель, позволяя проливному дождю пожирать его сгорбленную спину. Крупные капли стекали по его бледному, холодному лицу и, секунду вися на кончике носа, безвозвратно падали вниз. Он закинул очередную монету в телефонный аппарат, чтобы разговор не прервался и переступил с ноги на ногу.
— Ничего, мне было важно услышать твой голос — и только, - выдержав паузу, произнес Рокфри, поздно вспомнив о пачке сигарет во внутреннем кармане теплого кардигана, который, потяжелев из-за влаги, уродливо свисал, едва не касаясь земли.
Его искреннее признание тронуло Симран, она испытывала чувство вины, что не могла пригласить его на чай и отогреть.
— Ты болен? Почему ты такой грустный?
Джек в двух словах рассказал о случившемся, умолчав о разбитом носе приятеля. Едва ли он жалел об этом: как бы то ни было, он дал обещание наказать Бенни за дерзость в отношении Киви. Разбитый нос - меньшее, чего Бенни действительно заслуживал.
Между тем, Симран молчала, подбирая слова и, не найдя подходящих, быстро чирикнула:
— Я сейчас!
Повесив трубку, она, не зная за что хвататься, скинула с себя халат, оказавшись в одном ночном платье, выхватила из гардероба отцовскую куртку, в которой тот по обыкновению расчищает снег и, не забыв про зонт, выбежала из дома в старых ботинках. Дождь действительно лил непомерно, мощными струями образуя потоки, которые заливали улицы и неслись в канализационные люки. Симран неловко открыла желтый зонт и, сопротивляясь порывам ветра, бежала вниз по улице. Серые громоздкие тучи, казалось, спустились на землю - пространство окутал туман; дождь отскакивал от земли и прыгал, словно стая саранчи, тем самым пачкая подол девичьей ночнушки. Она промокла за считанные секунды - это было неминуемо, поскольку ветер, словно назло, сменил курс, и Симран была обречена продрогнуть до костей под крупными бусинами дождя.
Но впереди показался Джек. Он по-прежнему стоял у таксофона, не выпуская из руки трубку и будто не замечая обрушившуюся на город стихию. Помахав ему, Киви прибавила шагу, окрыленная доселе незнакомым ей чувством, и бросилась в его объятия. Рокфри сжал её мокрое тело в своих горящих, красных от стужи ладонях, прижал к груди и наконец-то вздохнул спокойно. Ему были необходимы тепло и человеческое соучастие, о котором он никогда не просил, но в тайне жаждал. И Симран исполнила его заветное желание.
Она посмотрела на него своими большими, чистыми глазами, тревожно хмурясь, прослеживая пальцами мокрые дорожки на его хладном лице. Его посинившие губы, с которых стекали капли, растянулись в душевной, согревающей сердце, улыбке, которая имела волшебное воздействие, поскольку Симран причудилось, словно с появлением этой улыбки отступил холод, стих ветер и прекратился неугомонный промозглый дождь.
— Ты промок до ниточки! Ты же заболеешь! - запричитала Киви, держа над их головами зонт.
— Ты тоже, глупая моя девочка, - заботливо заправил прядь мокрых волос ей за ухо Рокфри и поцеловал лоб под липкой челкой.
— Если мой голос для тебя утешение, то на что способны мои объятия? - просияла она, послушно раскрыв рот для поцелуя. Джек крепко прижался своими устами, жадно лаская скользким языком горячие губы.
Сильные руки окольцевали тонкую талию и притянули ближе, не желая расставаться. Нежно целуя мокрое личико, Джек ловко отобрал у неё зонт и держал его над ней одной. Он боялся, что теперь она простудится.
— Ты точно заболеешь, - заключила Киви, рассматривая Джека, который не сдержал ухмылку. Ему было приятно, что они думали одинаково и заботились друг о друге.
Дабы не расстраивать девушку, Рокфри уволок её под козырек одного из таунхаусов и закрыл зонт.
— Не страшно. Не страшно, потому что у меня есть та, кто обо мне позаботится.
— Да, но все же! Нужно себя беречь.
— Ты бурчишь, как будто мы женаты.
— Будь оно так, я бы огрела тебя сотейником.
Джек расхохотался, без конца целуя её щеки.
— Я больше не грущу, - кусает её шейку Рокфри, на что Симран сердито боднула того локтем и покраснела. — Может, теперь я и не музыкант, но я остаюсь твоим любимым, и страшно этим горжусь.
— Неужели ты вправду решил уйти из группы?
— Так точно.
— Нет, ты просто зол из-за Бенни. Я ведь видела с какой страстью ты играешь! С каким энтузиазмом поешь. Такое нельзя просто вырвать из груди.
— А я вырву, - упрямо настаивал Джек.
— И что же тогда останется?
Открыв было рот, он хотел ответить, но передумал и отвел задумчивый взгляд. Джек знал, что Симран права - музыка для него то же, что и литература. Без нее он не проживет. Тем более, что выступления были единственным его стабильным доходом. Творческая натура обречена гореть в пламени своих творений, однако, стоит отобрать у них эту страсть, как они сгорают и обращаются в пепел. Такие люди являются белыми пятнами в чернильном мире; их отличительная черта проявляется в том, что им чужды правила и ритм, которым живут другие. Джек осознал это в свои семнадцать, когда отказался от всего, что имел и отправился на встречу с настоящей жизнью... К той, которую никто не способен прожить, кроме него самого. К той, что не повторить... К той жизни, которую он понимал...
— Вот видишь, - глядя на него, продолжала Киви. — Человек без своей страсти - узник на воле. Разве не это вы подразумеваете под «свободой»? Заниматься тем, о чем просит душа, невзирая на сложности жизни. Я поняла так, - обняв себя руками, Симран прижалась спиной к холодным кирпичам. — Не бросай петь, Джек. Не лишай меня веры в свободу.
В эту минуту, думал Рокфри, она походила на ангела, в которого он не верил, но который предстал перед ним. И у этого ангела не было крыльев и светящего нимба, не было арфы или других атрибутов, принятых изображать на картинках. Ангел его был в великоватой для её размеров черной спортивной куртке, в мокром ночном платье с кружевным подолом, в грязных поношенных ботинках, с влажными волосами, что распушились от дождя. Уже наступал вечер и скоро темнело, но глаза Симран рассеивали мрак. Он не мог не смотреть на неё, любоваться молодыми чертами и дрожащими от холода губами, которые она имела привычку держать приоткрытыми. Ей было всего восемнадцать, юная и наивная, однако говорившая столь мудрые вещи, от которых Джек иной раз приходил в ступор. Разумеется, она всего лишь маленькая школьница, по-доброму наивная и доверчивая, тем не менее он видел её по-другому и был очарован этим зрелищем.
— Ты - волшебное создание, Симран Мосс, - прошептал Рокфри, коснувшись её зябкой ладони. Он крепко поцеловал её костяшки, не разрывая зрительного контакта, — умница, по которой я схожу с ума.
Киви наградила его улыбкой за интимное признание.
— Поцелуй меня, - посияла она.
— Тогда ты обещаешь вернуться домой?
— Не-а, я побуду с тобой еще немного.
— Боюсь, это невозможно. Мы же не хотим оба слечь с температурой. Хватит и одного больного, - раскрыв зонт, Джек спустился по ступенькам.
— Вечно нам приходится рано расставаться.
— Однажды я заберу тебя и никогда уже не отпущу, - Рокфри притянул Симран за талию и коснувшись её рта своими губами, уволок в чувственный поцелуй. — Теперь беги. И не останавливайся помахать.
— Нахал, не указывай мне, - игриво бросила Киви, отбежав в сторону и вновь намокая под тяжелым ливнем, — этот зонт теперь твой, - она перекликнула шум дождя и, все-таки помахав на прощание, ринулась вверх по улице.
Её фигура казалась призрачной в дождевом тумане. Шаги на подъеме давались ей тяжело, она шла, обхватив себя руками, против резких порыв ветра.
Джек усмехнулся, откинув голову назад и глядя на растянувшийся над ним желтый навес, по которому барабанили капли. Он простоял на месте до тех пор, пока фигурка Симран окончательно не рассеялась в тумане, а её звонкий возглас прощания не поглотили другие внешние шумы.
Между тем, счастливая, она торопливо следовала к дому и больше не обращала внимания на свой внешний вид. Её это даже забавляло, переносило в книжки, которые она читала перед сном. Влюбленные люди идут на взбалмошные поступки и именно по этим поступкам ясно видно, что человек искренне влюблен. Прежде она бы не смогла описать это чувство и подобрала бы шаблонные фразы, одолженные у авторов любимых произведений. А теперь, проживая любовь наяву, она готова петь, кричать о своих чувствах и делиться ими с каждым, кто попросит. Ей неожиданно стало все очевидно о мире, о том, зачем появились люди, для чего живут и что есть сама жизнь. Симран была воодушевлена настолько, что едва не подпрыгивала на ходу и все не могла перестать улыбаться. К тому же, по рассеянности, она забыла, что подходил час возвращения отца с работы. Они столкнулись у крыльца: Симран только ухватилась за лестничную поручень, как её позвал Бенджамин, пребывая в страшной растерянности.
— Боже правый, Симран! Что с тобой стряслось? - обогнул он свою машину.
— Папа! - застигнутая врасплох, Киви задержалась на месте и испуганно улыбнулась.
В этот миг внутри неё пытались ужиться страх и эйфория, поэтому выглядела она несуразно. Бенджамин подошел ближе, обвел её изумленным взором, и брови его насупились пуще.
— Я ходила в магазин.
— В таком виде?!
— Я торопилась.
— И без зонта?! - взмахнул рукой мистер Мосс.
У Киви екнуло сердце.
— С зонтом, но его унес ветер... пойдем в дом, я поставлю чайник...
Симран упорхнула внутрь, оставив дверь для отца открытой. Ситуация представлялась нелепой, отчего Бенджамин поморгал, как бы желая отогнать замешательство, и, потерев нос, поплелся следом за дочерью, не переставая подозрительно оглядываться. Он будто чувствовал, что среди них находился некто третий, тот, чье присутствие оставалось тайной, но подсознательно ощущалось. Увы, сколько бы мистер Мосс не вглядывался в туман, никто не появлялся.