Ритм восстания

Декабрь 1969 выдался напряженным для многих... Помимо резкого спада температур, вновь зачастивших общественных демонстраций, от которых дрожали стены домов и не умолкали местные новостные каналы, произошла творческая трагедия. Четверо, осунувшись, стояли в разных углах гаража и не смотрели друг на друга, или вернее сказать, избегали делать это. Павшие духом, они уже не понимали что делать дальше, ведь, казалось бы, они шли по верному пути, делали то, что полагалось. Чего же не хватило? Тяжелый труд теперь редко окупается. Так повторял в своем уме Рокки, глядя на черные и белые клавиши, что покрылись пылью, хотя играл он на них вчерашним вечером...
«Так, наверное, покроется пылью и моя мечта», - усмехнулся невесело парень и поднял голову на дверной скрип.
В гараж, пыхтя, вбежали девочки, с выпученными вопрошающими глазами, которые словно были голодны от недостатка информации. Их румяные от беготни лица, искаженные от бурлящих эмоций, в торжественном ожидании уставились на всех четверых, что отчужденными скалами ныне застыли на своих местах.
— Ну? - задыхаясь, Джоди, трепеща, обратилась к Малышу, впившись в того огромными, блестящими, как у совы, глазами.
— Что «ну»?
— Вы запишите альбом? Вас одобрили? - спросила Нэнси, глядя на Бенни из-под поредевших ресниц.
Её звериный, неспокойный взор, пробегавший по чужим карманам в поисках заначек, сделался более внимательным. Она хотела поскорее покончить с разговорами и подойти к нему, чтобы выпросить пилюлю, поскольку свой запас она исчерпала еще двумя днями ранее и едва не рвала на себе волосы от внутреннего недомогания и физического разрушения, которое понемногу обращалось в агонию. Она этого не осознавала и не замечала за собой этих перемен, зато другие замечали охотно и беспокоились за самочувствие подруги, что столь ясно переменилась. Нэнси, в свою очередь, оправдывалась бессонницей из-за бабушки, за которой она присматривала.
Тем не менее, облизывая сухие губы, она все еще таращила глаза на Бенни и подавала ему знаки, только парень, расстроенный не меньше остальных, попросту их игнорировал.
— Альбом... - горько фыркнул он и снисходительно заулыбался, приподнявшись с высокого круглого стула. Он потряс руки в карманах джинсовых брюк, нервно перемещаясь призраком по конуре и внезапно сильно стукнул кулаком по барабанной тарелке, отчего та задребезжала, всполошилась, точно побитый щенок, издавая звонкий вопль; и едва не скинул её на пол, но Малыш успел вовремя поймать штатив.
Симран испуганно сжалась, втянув шею в воротник куртки и бросила просящий помощи взгляд на Джека, что в этом время без толка игрался с зажигалкой, гася огонь и вновь зажигая...
— А не будет альбома! - протер нос Бенни, повернувшись к девочкам.
Нэнси легко заметила расширенные зрачки и обрадовалась своему открытию, поскольку это означало, что у него есть то, чего она столь отчаянно жаждала и чем он непременно обязан поделиться.
— Как не будет?
Симран, не переставая смотреть на Джека, искренне расстроилась.
Бенни обратил на неё внимание.
— А вот так! Не будет - и всё! Чего глазенки вытаращила? - оскалился он.
Рокфри немедленно повернул шею в его сторону.
— Следи за своим тоном.
— Ох, пардон! Не думал обидеть чувства твоей телки-метелки, - манерничая, выдал с акцентом Бенни, громко фыркнув и, пройдя к дивану, бросился на него.
— Извинись, сейчас же! - взревел Джек, едва не опрокинув инструменты; голос его осел от того, что он не сумел совладать с гневом, который подобно вулкану вдруг пробудился ото сна.
Редко бывало, чтобы этот замкнутый, безразличный по отношению к миру, человек приходил в ярость. Джек знал, что жизнь подобна помойной яме и редко терял душевного равновесия, понимая, что нет смысла проявлять эмоции, которые не в силах что-либо исправить. Потому он не участвовал в забастовках, дрался редко, разве что по пьяне или веселья ради; его не заботили чужие проблемы, хотя эгоистом он не был. Джек видел жизнь прозрачно и, по его мнению, она - бессмысленна. Это долгая дорога с конечной остановкой - забвением. И обиды, боль, радости и пороки тоже подвергнуться забвению. Данная философия позволяла ему творить то, чего хотел его ум и к чему тянулась душа. Он жил странно и ярко, не любил, но испытывал страсть, грезил и разбивал свои же мечты об одно и тоже... забвение. Смерть. Долгое время Рокфри жил, бросая вызов этому богу, не страшился возмездия, не прятался от правосудия и просто проживал дни, перед сном воображая встречу с тьмой. Джек писал, сочинял, наполнял эту жизнь, как мог, смыслом, однако по-прежнему жалел своих чувств, оставался чуждым... до недавних пор.
На вечной дороге появилась Симран и затмила забвение светом. Впервые Джек начал беспокоиться о пустых вещах, впервые заботился о ком-то, защищал, любил... Симран стала для него солнцем и кислородом, пресной водой - одним словом, жизнью. Она напоила его нектаром вечной молодости, стала тем, что хранилось на дне ящика Пандоры. Симран была для него святыней, неприкосновенным сокровищем и посему он оберегал её от непрошеных посягательств со всей страстностью.
Глаза его налились кровью: Рокфри сделал решительный шаг, как вдруг почувствовал вес чужой руки на своем плече. Рокки примирительно сказал:
— Не обращай внимания на него, Джек, ты ведь знаешь, он не в себе. Будь выше этого.
Заметив напуганный взгляд Симран, Рокфри виновато нахмурился и сел обратно.
— Я оторву твой язык, если ты снова нагрубишь моей девушке.
Бенни едко фыркнул, прищурив хитрые глазенки.
— Расскажи по порядку из-за чего вам отказали, - пожелала сменить тему Киви.
— Всё просто, - прополоскал горло Рокфри, — нам заявили, что мы звучим, как все. В нас нет изюминки.
— Но ваши песни пропитаны американским духом и в словах есть глубокий смысл, а не просто набор красивых фраз!
— Возможно, но Джони Кэш, Биттлз, Боб Дилан, Леннон и, черт их возьми, Роулинг Стоунз были первыми. А мы их, как намекнул режиссер, попросту копируем.
— Чушь собачья, - лаская спину Малыша, фыркнула в негодовании Джоди. — Бредятина! Просто смешно!
— Он так и сказал?
— Деликатно намекнул.
— К черту мнение этого дилетанта, - Нэнси, занявшую место рядом с блондином, раздражало воцарившее напряжение и она бойко добавила: — На них свет клином не сошелся! Сходите в другую компанию, Нью-Йорк ведь огромный.
— Верно, - отложила сумку на заваленную хламом стойку Симран и приблизилась к Джеку, желая утешить, — слишком рано сдаваться. Талантов часто отвергают, но ни в коем случае нельзя падать духом. Слышите? Эй, я верю в тебя, - взяв руками его скулы, улыбнулась Киви перейдя на шепот, — «Бог обещает сделать что-то великое из тех штормов, которые приносят опустошение в их жизнь».
Бенни одарил Симран насмешливо-злым взглядом, от которого у неё невольно сердце пропустило удар. Она чувствовала, что он настроен враждебно и отчего-то недолюбливал её и посему старалась меньше с ним контактировать, но в данную минуту, находясь с ним в одной комнате, ей давалось с трудом тяжело его избегать. Симран снова искала поддержку у Джека и тот, удачно заметив это, вытянул шею.
— Приятно, когда в тебя верят.
— Это хорошая идея, - пожал плечами Рокки, — мы поищем другие студии звукозаписи.
— Да, - кивнул Малыш и подставил щеку для поцелуя Джоди, что по-детски засияла в улыбке.
Она искренне считала, что талантливее музыкантов, чем эти мальчишки, быть не может, а таланты обязательно добиваются успехов - таков закон сценария.
Напряжение понемногу спало, и, воспользовавшись этим, Рокки предложил выпить горячего какао; Малыш и Джоди ушли ему помогать, а Нэнси, скрипя зубами, потащила Бенни наружу, чтобы поговорить инкогнито.
— Прости за выходку Бенни, он баламут. Ты сильно расстроилась? - проводив товарищей взглядом, Рокфри прижал девушку к сердцу.
Он уткнулся носом ей в макушку и услышал запах её волос, что отдавало яблоками. Ему это понравилось и он, почувствовав как сильно напряжено тонкое тело, крепче ухватился за её прямую спину.
— Нет, ничуть.
— Лгать нужды нет, я все вижу по твоим глазам.
— Ты читаешь меня как раскрытую книгу. Это, знаешь ли, нечестно, - понуро ответила Симран, стыдливо пряча глаза, однако Джек, нежно улыбнувшись, схватил её подбородок и очертил мозолистым пальцем его контур.
— Как же ты мила!
— Ты хотел сказать, наивна?
— Именно, что мила. Я знаю, что ты способна дать отпор, если захочешь, но твое умение держать голову прямо и вынести обиду, чтобы не окунуть себя в грязь, в которой измазан Бенни, достойно похвалы. Обещаю, я ему наваляю.
— Нет! - испугалась Киви, взяв Джека за руку. — Не дерись с ним, только не дерись! - дрожащим голосом взмолилась она.
— Дурашка, я ведь сказал, что наваляю ему, а не то, что буду драться, - рассмеялся Рокфри и вмиг повеселел, стремглав позабыв о неудаче с записью альбома.
Он любил музыку, но Симран он теперь любил сильнее.
— Разве это не одно и то же?
— Разумеется, нет. Драться - значит, быть на равных, а навалять - это заранее знать, что Бенни уйдет с разбитым носом.
— И все же, я против насилия! Крайне против! Пусть он и грубиян, пусть репутация у него сомнительная и мне он не особо приятен, однако, если уж Бог призывал возлюбить ближнего своего, я последую его напутствию.
— Следуй, маленькая, я-то не против, только мне это делать необязательно.
— Джек! - скуксилась она и на очередной порыв парня слиться в объятиях, отпрянула в сторону, как бы выказывая свой протест.
— Я сам себе хозяин. А Бенни давно пора вправить мозги.
То было его последнее слово. Симран вдруг поняла, что они одинаково упрямы; это открытие смягчило её нрав, она взглянула на него сияющими глазами, подняв брови под редкой челкой, смирилась с мыслью, что спорить с ним бесполезно и, сев на табуретку, спросила из чистого любопытства:
— Почему он такой?
— Потому что зависим.
— Чем он зависим?
— Другой стороной жизни... Подружка тебе не говорила? - неуверенно обвел её взором Рокфри и, увидев растерянность на мраморном личике, поджал уста, думая над тем, что ответить и не выдать всей тайны; а она, судя по всему, существовала. Джек давно заметил, что Нэнси больна той же болезнью, что и его заклятый товарищ. В прошлом он тоже баловался всем, что предлагало ему окружение. Иногда он возвращается в те бурные деньки, дабы призвать вдохновение или просто отдохнуть после тяжелой недели, тем не менее он не нырял в этот зыбучий омут с головой. Не терял рассудок. Джек имел выдержку.
— Почему ты замолчал? Пожалуйста, скажи мне всё как есть! - разволновалась Симран.
— Бенни тяжело зависим от наркотиков.
— Ах! - схватилась за лоб наша птичка и подумала, в первую очередь, о благополучии подруги, которая, вероятно, и не подозревает о зловредной болезни музыканта.
Усвоив эту информацию, она сердито оглянулась за спину, где ранее находился Бенни, и приняла решение впредь пристально за ним наблюдать, чтобы при необходимом случае прийти подруге на выручку. Она помнила о рассказах отца про наркоманов, готовых продать последние вещи ради одной таблетки. Или о тех, кто оставлял в залог своих детей, вымогал деньги у родных, калечил собственных родителей - и всё ради временной эйфории. На что же пойдет Бенни? Его непредсказуемая, буйная натура всегда держала Симран в напряжении. Она ожидала от него самых безбашенных шагов и опасалась, что тот сумеет втянуть в свои темные делишки Нэнси, которая, в свою очередь, под влиянием любви, выполнит любую его просьбу, подобно выдрессированной собачке.
Взявшись за голову, Симран посмотрена на Рокфри, но ничего не сказала - в гараж спустились ребята с чашками вкусного какао.

***
— Прошу! Дай мне их, дай! - трясся его за воротник куртки почти рыдала Нэнси.
Оба стояли под фонарным столбом и не обращали внимания на отчаянно лающую Бэллу, что, как и прежде, сидела на цепи.
Бенни, с равнодушием самого упрямого скряги, наблюдал за душевными терзаниями девушки, слабой и потухшей, тем самым напоминая лебедя со сломанным крылом, отчаянно размахивавшего им в порыве взлететь, но вновь и вновь разбивавшегося о гладь воды.
Её красные, выпученные глаза налились кристально чистыми слезами. Она глядела ему прямо в душу, пыталась передать весь спектр эмоций, то, как сильно страдает, однако Бенни, этот эгоист, оставался глухим к её мольбам. В конце концов, уткнувшись головой ему в грудину, Нэнси расплакалась.
— У меня правда нет!
— Ложь! Ты лжешь! У тебя есть, ты под кайфом! Почему ты не делишься? Я ведь не прошу всё, я прошу одну штучку, одну щепотку! Мне хватит щепотка! Я клянусь, больше просить не стану, ты только дай! - не своим голосом храпела она, билась лбом об его тело.
Бенни опрокинул голову назад, устремив взгляд в небо, и издал стон.
— Что ты заладила «дай и дай». Нету!
— Есть! Лжешь мне!
— Проси у своего кузена!
— Он не выходит на связь, - Нэнси подняла дикие глаза на блондина и сглотнула сжимавший ей горло ком, — я даже приходила в бар, там никого! Я не знаю, где он... Что могло случиться?
— Черт его знает, - изображая удивление, почесал затылок Бенни, — ...копы, да, наверняка они. Ты больше туда не ходи.
— А как же деньги? Мне не хватает полсотни! - снова разразилась рыданием брюнетка, едва оставаясь на своих двух.
Бенни держал её, как будто лишь сейчас заметив в каком она состоянии. Он хмуро посмотрел на неё, оглянулся нет ли кого и хорошенько её стряхнул.
— Хватит тебе рыдать! Тс! Возьми себя в руки!
— Не могу, не могу, не могу...
— Так, дорогая, - недобро сказал он, — с тебя хватит. Поняла? Больше никаких таблеток, ты не в ладах с собой...
Розовые губы, дрожа, перестали говорить. Она замерла, точно восковая фигура и повторяла ранее сказанное в своем уме, пытаясь понять смысл, но безуспешно. Нэнси разучилась трезво оценивать ситуацию и доверяла своим потупившимся, возможно от частого употребления порошка, инстинктам.
— Дай мне одну штуку...
— Закрой рот! Рот закрой, сказал! - Бенни сильно сжал её локоть, теряя терпение и толкнул её к ограждению, не оставляя ей место для отступления. — Я дам тебе эти полсотни, а ты навсегда забудешь про своего кузена и все, что с ним связанно. Поняла? Поняла?!
— Бенни...
— Я не шучу. Ты больше никогда не возьмешь в рот ничего подобного. У тебя уже мозги атрофированны. Черт тебя побери, стой же прямо! Ну! Не рыдай, а то поймут, что у тебя ломки, - фыркнул в отвращении парень, повторив обещания о полусотнях, о которых Нэнси в эту минуту совершенно не думала.
Единственная волновавшая её вещь была пилюля, та самая, что Бенни, не сомневалась она, от неё прятал. Что касалось его самого, так он вовсе не волновался о здоровье своей дамы сердца; ему просто хотелось избавиться от балласта в форме её зависимости. Бенни осознал, что её не контролируемое желание чревато проблемами, которые могли разрушить его жизнь. Проговорись она, Бенни могли посадить в тюрьму, поэтому требовалось скорее покончить с её зависимостью. Очевидно, банда Буша уже вышла на притон, и о кузене Нэнси можно было забыть, чему он сердечно рад. Он сумел избавиться от долга, хорошо заработать и при этом разорвать связь между Шоном и Нэнси, значит, ей больше неоткуда добывать себе наркотики.
Погладив её макушку, он притворно-ласково добавил:
— Пора покончить с этим. Ты зашла слишком далеко.
«Это ты тот, кто завел меня слишком далеко», - вспыхнуло в девичьем сознании и также внезапно потухло.
Слезы высохли на полыхавших кровью щеках, оставив после себя стянутое ощущение на коже. Прильнув в его лживые руки, Нэнси сменила пылкость на меланхолию и отдала себя, ведь больше некому было довериться... а иллюзия значимости притупляет боль.

***
Мистер Мосс шел гордой и прямой осанкой. Ему это давалось просто, ведь за все годы своей службы, он ни разу не допускал проколов, за которые ему следовало бы краснеть. Нередко на смену мистер Мосс заступал с воодушевлением: он любил свою страну и был ей глубоко верен, а мысль, что он трудился во благо общества, не только тешила, но также, в глубине души, льстила ему. Он грезил стать кумиром для своей семьи и граждан, на которого бы равнялись детки и в кого бы ставили в пример на всяком государственном торжестве. В то же время, храня свои грезы под подушкой, Бенджамин оставался скромным человеком, что в первую очередь думал о ближнем и потому работал честно.
К восьми часам утра он и еще трое прибыли в участок, чтобы отметиться и вступить на дежурство. Телефоны гудели с раннего утра, в кабинете разило крепким мужским одеколоном и кофейными зернами.
— Позавтракайте сначала, парни, - прожевывая пончик, кивнул на коробку с закусками один из операторов, ребячески кружась на стуле, колесили которого царапали пол.
Бенджамин отказался от сладкого, но с удовольствием глотнул кофе.
— Вчера было относительно тихо. Пенс с ребятами вышли на притон, но это дело обычное, долго не затянется.
— Что по «левым»?
— Скоро все уляжется. Сейчас идет глобальная зачистка, брать, говорят, каждого и судить.
В конце комнаты, скандаля за столом, отвлекал от разговора некий человек в клетчатой куртке и утепленном козырьке. Он что-то яростно пытался доказать и повторял одно и тоже, своими раскрасившимися щеками веселя собравшихся вокруг стола офицеров. Они, смеха ради, издевались над ним и повторяли вопросы, чем только сильнее волновали мужчину пуще прежнего.
— Так вы, говорите, наглец? Метр сто девяносто?
— Сто восемьдесят! Сто восемьдесят! С наглыми глазами. Волосы у него черные!
— Черные? До этого вы утверждали, что он шатен!
— Бога ради, я сказал брюнет!
— Нууу, - подытоживая, протянул офицер, вертя между пальцами карандаш.
— Ну так это не тоже самое! - не выдержав, стукнул кулаком по глади письменного стола тот.
— Вы тут не хулиганьте! У нашей страны сейчас тяжелые времена, сэр, попрошу держать себя в руках.
Бенджамин с товарищами, наблюдая за сценой, снисходительно посмеивались.
— Чего это они? - оперся плечом о стену мистер Барто.
Катавшийся на стуле апатично взглянул за плечо и отмахнулся.
— А! Дурака валяют.
— В чем, собственно, дело?
— Этот чудак явился ни свет ни заря с требованием поймать пройдоху, который у него стащил букет цветов. Он ими торгует, - отвечая Бенджамину, разъяснил полицейский, — это случилось пару дней назад. Он уже обращался в другие участки, но его выпроваживали. Кому охота гоняться по всему Бруклину в такой мороз в поисках недоромантика? Я вас умоляю!
Бенджамин почесал свою плешь и внимательно взглянул на из последних сил дававшего показания мужчину, над которым открыто тешились. Происходящее его возмутило. В силу своей клятвы помогать пострадавшим и бороться с беззаконием, мистер Мосс натянул фуражку на самый затылок и, отложив стакан с кофе, приблизился к крайнему столу.
— ...Верно, украли один букет роз сорта «Герцогиня Брабантская»!
— Так вы хотите подать заявление на кражу?
— Вы издеваетесь надо мной? Что за беспредел! Я буду жаловаться вашему начальству! - пыхтя, скрипучим голосом завизжал «козлина».
Так его окрестили шептавшиеся за спиной офицеры.
— Ладно, ладно. Спокойнее, сэр. Опишите воришку.
Откашливавшись, тот нахохлился, обрадовавшись тому, что его наконец-то слушают, уже спокойнее, однако не без раздражения, прибавил:
— Парень, рост сто восемьдесят с лишним будет, как я уже ни раз говорил... Брюнет, глаза не разглядел, но темные... Нос не большой, прямой... Особые приметы?.. - он описал их и добавил за всплывающий временами акцент. — Одет был, ай черт, смутно помню... В клетчатое короткое пальто, черные прямые штаны. И на голове была кепка! Это я точно помню, он из-под неё на меня своими наглыми глазенками таращился! Должен отметить, он с самого начала показался мне мутным типом. Вы его пробейте, авось он один из этих, активистов треклятых.
Записав показания цветочника, офицер отложил карандаш и передал лист второму сотруднику, следившего за разговором со скрещенными на груди локтями.
— Хорошо, мы передадим ваше описание художнику-специалисту, он напишет фоторобот, и если он подойдет под ваше описание, мы примемся за розыск. Верно я говорю, офицер Маккласки? - незаметно для остальных, подмигнул коллеге полицейский Кейган.
Маккласки ему подыграл.
— Еще бы! Это наш долг.
Когда цветочник, не избавившись от скептицизма, покинул полицейский участок, офицеры свободно вздохнули, покинув свои места, от души посмеялись. Маккласки, относительно молодой офицер, смял бумажку и неудачно бросил в мусорную урну, отчего сверток покатился под стол.
— Что за недоумок! Попил мне крови из-за дохлых цветов! - на ходу подтягивал штаны Кейган, недавно переведенный офицер, белолицый с вытянутым острым подбородком, в самом расцвете сил. — Через пару дней скажем ему, что поиски не дали результатов, следы ведут за пределы Нью-Йорка.
— Так нельзя, - покачал головой Бенджамин, не соглашаясь с чужим планом. — Наше дело браться за любую жалобу, даже если это мелкое хулиганство. С этого все и начинается, нельзя оставлять нарушителей безнаказанными - это развязывает им руки и они полагают, что им все позволено.
— При всем уважении, это глупый букет роз, сэр, - пройдя к окну и открыв форточку, закурил Маккласки, — нет смысла гоняться за влюбленным мальчишкой, когда есть дела поважнее. Ясно же, мужик скупердяй, вот и заплатил дважды. Вы как хотите, но я не стану этим заниматься. Меня ждут «мотыльки» в обезьяннике, с ними бы разобраться... - игриво мигнул тот заблестевшими глазками, и все заулюлюкали.
Когда кабинет опустел, Бенджамин, до сих пор пребывая под впечатлением от неприятного зрелища, коим свидетелем он неожиданно стал, все никак не мог выкинуть из головы слова цветочника. Часть его призывала поднять комок бумажки и отыскать хулигана, а вторая, более поверхностная, убеждала его не быть настолько принципиальным. Казалось бы, цветы - такая мелочь... Бенджамин не сомневался, что цветочник имел деньги, не голодал и точно заработал больше, чем потерял в ту ночь от одного букета. Им тоже, в какой-то степени, руководили принципы.
«Но его обокрали!», не унимался внутренний голос мистера Мосса. Воровство - земное преступление и небесный грех. За это стоит карать.
Между тем, его раздражали молодые  офицеры, что в корне отличались от своих предшественников - в них не было того патриотизма, которое они в свое время получали вместе с молоком матери в младенчестве, за учебниками в школьные годы, в юности на службе. Нынешняя молодость росла, а мораль ослабевала, но крепло равнодушие к чужим бедам. Капитализм плох тем, рассуждал мистер Мосс, что все болели равнодушием и заражали им своих детей. Но что он мог поделать, этот несчастный раб увядавших ценностей? Бенджамин жил прошлым и надеялся закрепить верные взгляды на жизнь за своими детьми. Потому, набравшись решимости, он нагнулся за скомканным листом, расправил его, прочитал описание воришки и вдруг опешил. На лбу проступили морщинки: он смутно представил себе этого парнишку и у него возникло ощущение дежавю, как будто он знал о ком твердил цветочник, однако не понимал откуда. Словно в памяти образовалось брешь.
Поджав сухой рот, мистер Мосс решился все же отыскать хулигана. Он передал листок в нужные руки и ждал составленный фоторобот.
— Тебе как будто заняться нечем, - между тем патрулируя ближайшие кварталы, заговорил с ним Барто, — ну большое дело, украл цветы! Вспомни нашу молодость, на какие только подвиги мы не шли! Если так каждого заключать под стражу, в стране честных людей не останется. Вот представь, если бы судили за ложь? Что сказать, в Нью-Йорке бы решился вопрос с пробками, - хохотнул над своей шуткой Барто.
— Я делаю это из любопытства.
— Из любопытства, друг мой? Разные мы с тобой однако: я, вот, из любопытства дегустирую кексы с новыми начинками. А ты, старина, за дураками бегаешь. Есть на свете Бог, он, если надо, сам накажет дураков. По сути, мы делаем одно и тоже, так что брось ты это! Он справится и без твоей помощи.
Но мистер Мосс не слушал: нынче для него дурак один - и это Барто, если он в самом деле считал так, как говорил. Людей, верил Бенджамин, судят по поступкам, а слова способен развеять ветер. Чем больше у человека хороших поступков, тем крепче слова; такие и штормом не смести. Страна рушилась из-за подобных чудаков, вроде Барто и Маккласки, что несерьезно относились к мелочам, а ведь дом не держится без фундамента, вот и пороки начинаются с мелких провинностей. Нельзя, думал Бенджамин, учить детей добродетели, но самим поощрять зло. Это двуличие.
Он не ответил на реплику Барто, счел себя выше этих бессрочных споров и погрузился, как обычно, в думы. Мысли о доме и семье заботили его больше, чем работа. Близнецы подрастали, у старшей дочери выпускной класс. Перед сном Бенджамин вел беседу с Аннет, советовался с ней о будущем дочери, куда её устроить, какие знакомства для неё будут полезнее.
Миссис Мосс предлагала медицину, поскольку в газетах писали, что в будущем это станет пристяжной профессией, особенно для девочек. Мистер Мосс отдавал предпочтение преподаванию, стабильной и приличной специальности. Они, разумеется, собирались переговорить об этом с дочерью, но оба сделали свой выбор и ожидали, что Симран сделает такой же, то есть - верный.
После длинного рабочего дня, распрощавшись с напарниками, Бенджамин приехал домой к ужину. Солнце давно покинуло голубой купол и своим заходом окрасило его в непроглядно черный. Комнаты отапливались, шумел телевизор, но больше него голосили детки. Мистер Мосс, не стянув куртку, сел на диван и обнял близнецов. Аннет подавала на стол.
— А где Киви? - спросил Бенджамин, надев фуражку на макушку Чарли.
Марли давай у него отбирать.
— Еще не вернулась.
— Ба! - воскликнул удивленно мистер Мосс и повернул шею к настенным часам. — Почти семь вечера! Где она до сих пор!
— Полагаю, с подружками. Не смотри на меня так, мы разве не этого хотели? Чтобы она освоилась?
— Конечно, только это неприемлемо каждый раз поздно возвращаться! Мне такое не нравится!
— Вот придет, поговори с ней сам. Я уже однажды с ней переговорила, но она сделала вид, что не поняла. Наша девочка никогда так себя не вела. Всему виной дурное общество! Эти подружки, Джоди и Нэнси, я не сомневаюсь, они плохо влияют на нашу Симран! - фыркая и натирая посуду до скрипа, брюзжала миссис Мосс, затем немного совладала с дыханием, сказала: — Не стоило её забирать из интерната... Там я была за неё спокойна, а здесь неясно с какими людьми она водится! Кругом шпана! Ах, Бенджамин, если бы у нас были деньги...
— Довольно тебе причитать, - тотчас осерчал мистер Мосс из-за слов супруги.
Он винил себя не в способности оплачивать учебу дочери и считал, что лишь на нем лежал груз ответственности за то, с кем теперь общалась дочь.
Забрав головной убор у близнецов, он подскочил с места.
— Сегодня ужинать не буду, сразу лягу спать.
— Нельзя же так, на голодный желудок...
Насупленные брови мужа вынудили женщину умолкнуть. Угрюмый и неразговорчивый, он прошел в спальную переодеваться. Аннет тоже бросила взор на часы, недовольно вздохнула и убрала тарелки обратно в шкаф. Ужин греть было не для кого.

***
Смеясь, уже в дверях они прощались с веселенькими писаками, которые пили третий день, не просыхая. Пьянство свое они аргументировали приближением праздников и посему призывали веселиться всех. Их настроение имело заразительный характер: Джек расправился с двумя бутылками пива и пару рюмками водки. Закусками послужили соленые огурцы, которые, по словам Буффа, закрутила сама Мэри, сушенные кальмары и мятные леденцы для отрезвления. Симран завлекли в хоровод вокруг маленькой лысой елки, осыпавшейся из-за сильного отопления. Писаки украсили её всем, что отыскали: крышками из-под пива, мишурой из магазина подарков, бракованными стеклянными игрушками золотых и бронзовых цветов. На макушку поместили вязанную фею с перламутровыми крыльями. Танцуя под медленный джаз, они напевали меланхоличные тексты и, ложились на пол предаваясь унынию, после чего включали рок-н-ролл и прыгали, словно одержимые. Симран едва за ними поспевала, смеялась над своими неловкими движениями, повторяя за Валентином и Буффом, что мастерски отбивали чечетку.
— Мы покорили ни один бар своими фирменными па! - хвастались двое, кружа крохотную фигурку в безумных танцах.
Звонко смеясь, забыв про прическу и наряд, Киви уже не стеснялась и плясала как подсказывало ей тело, ни за кем не повторяя, забавно дрыгая худыми ножками и плечами, стреляя кокетливыми глазами в наблюдавшего за ней Джека.
Тот, чем дольше ею любовался, тем сильнее становилось его убеждение, что она - необычна прекрасная. В Симран жила энергия, что сверкала ярче самой галактики. Улыбаясь, она освещала пространство вокруг себя. Её челка прыгала вместе с ней вверх-вниз, юбка была плотная, но она все равно, надежности ради, придерживала её руками. Темные кудри прилипали к её губам. Она жила этим моментом, растворялась в нем, понятия не имея, что в это мгновение все глубже влюбляла в свою скромную душу Джека.
Когда песни на стороне «А» кончились, Стив Крокс перевернул пластинку и вновь опустил иглу. Запела Инди-группа. Писаки разом закурили, переводя дух.
— Выпускай на волю свою глупость, - торжественно произнес Аллен, и все в унисон сделали затяжку.
Симран вспомнила, что эти же слова говорил однажды Джек.
— А что это значит?
Ей ответил Валентин:
— Ничего особенного. Просто быть свободными и не стесняться того, что внутри тебя.
— Не бояться открыться миру, - присоединился к перешептыванию Дори.
— Наверное, это непросто сделать.
— Отчасти, - согласился Лу, выпустив дымные кольца в потолок, — но гораздо сложнее жить, не принимая себя.
Эта простая фраза столь сильно впечатлила Симран, что она вытянула лицо и, будто стукнувшись головой, застыла, стараясь понять от чего эти слова отпечатались на её сердце. Она не считала себя притворщицей, наоборот, хвалила за то, что позволяла себе довольствоваться той стороной жизни, которую прежде избегала. Оказывается, она не так безобразна, как преподносили родители. Симран нравилось проводить время в компании битников, нравилось слушать их творчество, пусть она до сих пор не понимала сути, нравилось погружаться в этот странный мир Джека. Она ощущала себя Алисой, что провалилась в кроличью нору и попала в удивительный, не похожий на привычный, мир. Она как бы брела по тем же улицам, видела те же здания и лица, тем не менее все было по-другому.
С одной стороны эти перемены настораживали, а философия Рокфри представлялась все более безумней, поэтому Симран решила погрузиться на самую глубину, в пучину, дабы лучше узнать его, научиться понимать и главное разделять эти футуристические мысли.
Киви знала: чем больше она изучала, тем дальше становилась от прежней жизни, но то была необходимая жертва, если она не хочет потерять Джека. Любовь вдохновляет на подвиги, а неотъемлемая часть подвигов - безрассудство.
— Джек, - позвала она его, когда они покинули «Цитадель свободы».
— Симран.
— Давно хотела спросить - что означает Рокфри? Это ведь не твоя фамилия.
— Конечно, нет. Так меня просто зовут, потому что я этого захотел.
— И в этом вся тайна?
Одурманенный алкоголем, он пьяно хохотнул.
— Пора бы понять, что некоторые вещи такие, какими они видятся.
— А что оно обозначает? - не унималась она.
— Рок свободы, - вздохнул он, придерживая любознательную Симран, когда они подошли к гололеду.
— Куда не посмотри, всюду фигурирует эта свобода... Что она для тебя?
— Свобода? - переспросил Джек, посмотрев в ее оленьи глазки. — Всё. Без неё нет жизни, а если и есть, то пресная, предсказуемая, ничтожная. Свободный дух не становится пленником тела, если это тело свободно. Такие вещи взаимосвязаны. Хуэйнэнг учил: «Достигни самого простого и будешь свободен от забот». Это значит, что нужно ценить саму жизнь и то, что она тебе преподносит, даже несчастье. Истинная свобода - в простоте.
— А как понять, что ты этого лишен?
— Очень просто, Симран. Когда ты живешь чужим умом, чужими целями, чужими привычками, чужой философией. Заточение духа делает нас одинаковыми, а свобода - порождает индивидуальность. Но ты не бойся, - обнял её плечо Рокфри, — ты не такая как они... У тебя есть внутренний голос, твой личный компас.
— Да, есть, - без энтузиазма признала Симран, — но толку от него никакого.
— Разве? Ты ведь крутая бруклинская малышка, которая умеет воодушевить, а это многого стоит.
Они остановились, чтобы поцеловаться. Киви обняла его щеки и поднялась на носочки, дабы дотянуться до него. Затем, распробовав вкус её помады, Джек поднял её на руки и шел с ней так до конечного пункта.
— Я как будто невеста, - хихикала Симран, прижавшись к его груди, — надеюсь, я не тяжелая?
— Тяжелая, - ответил без зазрения совести Джек.
— Хам! Не стыдно тебе так отзываться о своей девушке? Считай, я твоя ноша, вот и тащи меня теперь!
— Я и тащу, притом с гордостью. Пусть ты и тяжелая, но весьма хорошенькая ноша, боюсь, как бы тебя у меня не украли.
— Да кому вздумается? - покраснела Киви.
— Ну, - задумчиво протянул Рокфри, шаловливо надувая губу. Симран закинула голову назад, чтобы посмотреть на него. — Мало ли... Разве у тебя не было поклонника? Тот, что бездарно танцевал с тобой на школьном балу, как бешеная селедка.
Она заливисто засмеялась.
— Ты о Мэйсоне?
— Помнишь его имя, - Джек укоризненно хмыкнул, не теряя игривости.
— Помню, конечно, мы ведь учимся вместе.
— Что еще вы делаете вместе?
— Хватит тебе, дурачок, - хихикая, взъерошила ему челку Симран, — не знала, что ты наблюдал за нами на танцах.
— Наблюдал? Кто сказал? - нагло фыркнул Рокфри, отвернув голову и сильнее прижимая её горячее тело. — В свою защиту отмечу, что было сложно не смотреть, как он перед тобой лебезил. Он был просто смешон.
— Да ты ревнуешь, Джек, - просияла Киви.
— Не уверен...
— Все признаки на лицо: используешь сарказм, раздражаешься, вспоминаешь незначительные жесты...
— Не умничай, - цокнул тот и чуть тише добавил: — без тебя знаю.
Симран снова рассмеялась, в утешении чмокнув в бритую щеку. Сегодня она светилась от счастья, что расцветало в ней, как природа с приходом весны. Рот её болел от держащейся улыбки, глаза едва не наполнялись слезами. Кто же знал, что первая любовь так прекрасна?
Они пришли к бюро такси, где стояли машины. Посадив её в такси, Джек оставил крепкий поцелуй на горящих губах и поправил завиток волос ей за ухо.
— Хотел бы я тебе звонить.
— Нельзя. Мама всегда дома. Но я бы тоже этого хотела, - понуро произнесла наша птичка, держась руками за опущенное стекло и не обращая внимания на холодный воздух.
Водитель, между тем, заворчал, подгоняя влюбленных.
— Обещай мне.
— Что? - покачала головой Киви.
— Что будешь сторониться этого горохового шута.
— Боже мой, да ведь мы после танцев с ним совсем не общаемся! - сразу сообразила о ком говорилось Симран, прыснув смешком. — Можешь спать спокойно, дурачок.
— Продолжайте в том же духе, - усмехнулся битник и выпрямился, кивнув водителю.
— Удачи вам завтра сходить. Надеюсь, одна из компаний разглядит в вас потенциал.
— Я тоже на это надеюсь, куколка. Береги себя.
— Спокойной ночи, Джек.
— Спи сладко, Симран.
Такси отъехало, вызывая у Джека ощущение дежавю. Он смотрел машине вслед, горячо махал и по-дурацки улыбался, как подобает влюбленному человеку. Даже мороз его не брал - в нем кипели чувства, они его же грели. Так в декабре месяце для двоих сердец наступила весна.
Он вернулся в Гарлем, впервые не морщась от него, заперся в своей скромной квартире и сел за письмо.
Она, радостная и легкая, забежала в переднюю, звеня ключами, подавляла улыбку и быстро, подальше от глаз матери, юркнула в свою комнату. Забралась на кровать, держа руки на груди, под которой не унималось сердце, прикрыла дрожащие веки.
Два лица Нью-Йорка, две души, под одним небом, влюбленные до дурости. И оба впервые.
Юность полна колючих шипов, но ничто не помешает ей остаться розой...