Стрелы

Минхо обессиленно лежал на кровати. Слезы стекали по его щекам, но ни сил, ни желания вытереть их не было. Его, сильного и независимого альфу, грубо изнасиловали, и не кто-нибудь, а собственный отец. Он чувствовал себя грязным и прокаженным, и дело было даже не в смятых простынях, испачканных в сперме отца и его собственной,  не в разнообразных игрушках, разбросанных по всей кровати, не в багровых засосах по всему телу. Дело было в чувстве абсолютной беспомощности, в ощущении, будто в его душу плюнули, вывернули наизнанку и растоптали.

Тишина комнаты нарушалась лишь тихим стуком капель по окну. В комнате не было ни часов, ни шкафов, ни других предметов интерьера, кроме кровати и столика. Ин Ли ушел несколько минут, — а может, часов? — назад, оставив сына в полном одиночестве.

Тягучий, гнетущий час тянулся за часом. Дождь усилился, барабаня по стеклу, словно вторя отчаянию Минхо. Он лежал, не двигаясь, стараясь не думать, не чувствовать. Каждое воспоминание, каждая боль отзывались невыносимой пульсацией в голове.

Неожиданно он почувствовал слабое покалывание в запястье. Сначала он решил, что это галлюцинация, плод его больного воображения. Но покалывание усиливалось, превращаясь в настойчивое жжение.

С трудом приподнявшись, он сфокусировал взгляд на руке. Под латексным рукавом проступала тонкая красная полоска. Он попытался пошевелить пальцами, но их словно сковало.

И тут его осенило.

Ин Ли несколько раз упоминал о новых "игрушках", которые он собирался использовать. И, судя по всему, одна из них была прямо сейчас у него на запястье.

Минхо попытался сорвать рукав, но разорванный латекс только сильнее врезался в кожу, усиливая жжение. Он понял, что это не просто жжение, а действие какого-то химического вещества. Возможно, яда. Или... Наркотика. 

Паника захлестнула его с новой силой. Он попытался закричать, но из горла вырвался лишь слабый стон. Он чувствовал, как слабеет, как его тело отказывается слушаться.

"Они должны успеть", — отчаянно подумал он, закрывая глаза. "Пожалуйста, поторопитесь."

Джисон медленно перебирал струны,  сидя на кровати в комнате Минхо. На кухне его друзья пытались найти хоть что-то против Ин Ли, а он... Он просто не мог им помочь. Как только кто-то произносил имя Минхо, как у него начиналась истерика. Поэтому Чан мягко отстранил его от обсуждения, и Хан был этому только рад. Он прижал к лицу футболку Минхо, пропитанную его запахом сосны и прикрыл глаза, чувствуя, как слеза ползет по его щеке. Все делают хоть что-то для спасения Минхо, а он... А он беспомощен.

Он сидел в комнате, прижимая к носу футболку, когда острая боль пронзила его запястье. Он вскочил, не обращая внимание на грохот гитары, плаксиво зазвеневшей струнами. В голове поплыло, и он услышал, что кто-то смеется. Он беспомощно покружил головой и увидел, — нет, почувствовал, — чей-то силуэт. Ин Ли.

Боль прошла так же внезапно, как и началась, но Джисон уже понял, что с Минхо, с его любимым альфой что-то творится. Что-то ужасное. И осознание этого было как ударом под дых. Хан почувствовал новые слезы на щеках, а еще ярость. Дикую, безудержную, доминантную ярость и чувство собственничества. Ярость захлестнула Джисона, затмевая страх и отчаяние. Эта ярость была не просто вспышкой гнева, а первобытным инстинктом защиты своего альфы, своего партнера. Он чувствовал Минхо, его боль, его страх, его потребность в помощи. И эта связь, усиленная феромонами на футболке, разбудила в нем зверя.

Он, с грохотом распахнув дверь, направился на спящую кухню. Брат Минхо, Феликс, спал в объятиях Хенджина, который, в отличие от своего омеги, проснулся от шума и теперь сонно потирал глаза, в непонимании оглядываясь по сторонам. То же делал и Сынмин с Чанбином на диване напротив, а Бан Чан, не отрывающийся от ноутбука всю ночь, удивленно смотрел на Джисона.

Взгляд Джисона был диким, глаза горели нездоровым блеском. Он тяжело дышал, втягивая воздух, словно зверь, учуявший добычу. От него исходила такая мощная волна альфийской энергии, что даже Хенджин, альфа, поежился, ощутив невольное уважение и страх.

Джисон тремя огромными шагами пересек помещение и, отобрав ноутбук от шокированного главы учсовета, набрал какие-то координаты, которые из ниоткуда появились в его голове.

— Этот сраный уебок держит его тут. В особняке Ли.

Со стороны первого дивана послышался какой-то странный звук, не похожий ни на крик, ни на стон, ни на что-то еще, и одновременно совмещавший все три аспекта.  Все обернулись. Феликс, все еще сидящий в объятиях альфы, был таким бледным, что сливался с собственными волосами. Он снова повторил нечленораздельный звук и посмотрел на Джисона.

— Ты... Ты уверен, что они в особняке? — едва слышно пролепетал он.

— Клянусь своей гитарой, — прорычал Хан.

Феликс вскочил и, истерично впившись пальцами в собственные волосы, принялся мерить шагами, а потом вдруг замер на несколько мучительно долгих секунд, уставившись в пустоту, и бросился к злосчастному ноутбуку, что-то бешено печатая.

— Он что-то ему вколол... Что-то... Сильнодействующее... — как в бреду бормотал он. — Но он хочет, что бы он выжил...

Вдруг он оттолкнул от себя ноутбук и выдохнул лишь одно слово: "Скополамин".

Все присутствующие замерли. В гостиной воцарилась зловещая тишина, которую прервал сдавленный стон Феликса.

— Я... я знаю, как это действует, — прошептал он, глядя невидящим взглядом в пустоту. — Сначала... отключается воля. Он будет видеть галлюцинации, слышать голоса... А потом... он просто станет послушной куклой.

Феликс затрясся всем телом, вспоминая, как его отец проводил над ним те же эксперименты. Он помнил бессвязные мысли, странные видения и непреодолимое желание угодить отцу в любом его желании.

— Но самое страшное, — продолжил он дрожащим голосом, – это амнезия. Когда действие скополамина закончится, он ничего не вспомнит. Ничего из того, что произошло.

Эти слова обрушились на всех как ледяной душ. Чанбин выругался, ударив кулаком по дивану. Хенджин крепче обнял Феликса, пытаясь хоть как-то его успокоить. Чан, сжав челюсти, продолжал набирать текст на ноутбуке, пытаясь найти информацию об антидотах.

— Нужно действовать быстро! — воскликнул Феликс, очнувшись от оцепенения. — Скополамин очень быстро распространяется в крови. Если мы не успеем, он потеряет его навсегда!

Он кинулся к ноутбуку, его пальцы бешено застучали по клавишам.

— Атропина сульфат... Физиостигмин... Но дозировка... — он замолчал, закусив губу. — Дозировка критична! Слишком много – и убьём, слишком мало – и Минхо ничего не почувствует.

Вдруг Джисон, словно одержимый, затрясся. Тело забилось в страшных конвульсиях, и он едва успел опереться на подхватившего его Чанбина.

– Я вижу... – прохрипел он, хватая ртом воздух. – Иглу... Запястье... Он вколол... четыре... четыре деления...

Феликс в ужасе повернулся к нему.

— Сколько?!

— Четыре! — прорычал Джисон сквозь сжатые зубы. — Четыре метки на шприце... кровь... много крови... Он смеется... Сука!

Феликс, услышав цифру, отшатнулся от ноутбука, словно от огня. Четыре деления — это смертельная доза. Он знал, что его отец был безжалостен, но чтобы настолько...

— Четыре?! — вскричал он, хватаясь за голову. — Это... это почти смертельно! Шансы... шансы ничтожно малы!

Паника начала захлестывать его с новой силой. Он вспомнил, как отец, ухмыляясь, смотрел, как он корчится в агонии, как теряет контроль над своим телом и разумом.

— Нужно... нужно промывание крови, — пробормотал Чан, стараясь сохранять спокойствие, но в его голосе слышалось отчаяние. — Срочно! Иначе...

— Иначе его мозг просто отключится, — закончил за него Феликс, глядя в никуда. — Скополамин блокирует нейромедиаторы, и если доза слишком большая... мозг просто перестанет работать.

Хенджин крепче обнял Феликса, чувствуя, как его тело дрожит.

— Мы что-нибудь придумаем, — прошептал он ему на ухо. — Мы спасем его.

Феликс посмотрел на него заплаканными глазами, и в них плескалось отчаяние.

— У нас есть полчаса.