Седьмой сон
Шопен
Я прячусь под зонтом. Замечала, что люди под зонтами похожи на спешащих куда-то черепашек. Вокруг туман, холодный дождь льет как из ведра и мне определенно не хочется под ним промокнуть. Хотя ноги мои и так уже в воде по самую щиколотку. А из одежды у меня лишь легкое летнее платьице да тот самый пресловутый зонт, от которого не так уж и много толку, учитывая ветер, хлесткими ударами подобно бичу секущий меня по ногам и голым рукам.
— Здравствуй, Розмари.
Вздрагиваю. Не ожидала встретить здесь Аарина. Собственно, здесь, это где? У нас в распоряжении какая-то огромная площадь. Тут да там разбросаны лавочки, магазинчики ровными рядами теснятся по краям площади. Посредине огромный фонтан. Как тот, что мы с Зелманом видели в саду у графа Орлондского, только намного больше.
— Аарин? Неожиданная встреча, — качаю головой, присаживаясь на край фонтана. Взглядом ищу лестницу, но ее опять нет. Отлично, не буду хоть распинаться перед ангелом по поводу своих успехов в беготне по ней. Навряд ли что-то сильно изменилось с последнего раза. У меня не было возможности коснуться клавиш за тот год, что мы провели в Ольсене. — Зачем ты пришел?
— Скрасить ожидание. Пообщаться с тобой, пока композитор готовится к встрече. Ведь переправить душу в твой сон не так просто, как может показаться, — Аарин улыбается, гордо помахивая крыльями.
О, это уже больше похоже на крылья ангела, а не загнанного жизнью цыпленка-переростка. Белые, пушистые, я даже могу поверить, что на них можно куда-то и полететь, без риска упасть от неожиданного ветерка.
— Договорились, — хитро улыбаюсь. — У меня есть к тебе вопросы. Итак, когда я умру? — не знаю почему, но слишком уж въелись в память рассуждения главного героя одного романа о смерти.
— Не скажу, — ангел качает головой. — Это закрытая для живых информация.
— А Ад? Он существует?
— Не задавай таких вопросов, лишь зря время потеряешь.
— Договорились. Откуда ты знаешь мою маму? Ты был с ней знаком? — подпираю голову кулаком, устало осматриваясь.
— Нет, лично не был. Просто у родственников, ангелы музыки зачастую чем-то связанны. Моя сестра была ангелом музыки твоей матери.
— Была?..
— Нет, не думай, что она погибла! — восклицает он, всплеснув руками. — Она сейчас ушла на покой, ибо закончила свою миссию. Ангелы музыки имеют возможность «возродиться», став хранителями для другого человека. Но зачастую они так привязываются к людям, что больше никогда не могут ни с кем себя связать. И я связан с тобою, Розмари. Ты этого не замечаешь, но нас соединяет сакральная пуповина, и я чувствую все, что чувствуешь ты. Сам-то я не обладаю никакими чувствами, лишь учусь, у тебя, — он улыбается, опуская руку мне на плечо.
— А когда я умру, свяжешь себя с кем-то другим? — лениво интересуюсь, зная, что, скорее всего, свяжет. Не настолько я ему дорога. Да и не стремлюсь «дорожать». Слишком глубокой осталась та детская обида на ангела, покинувшего меня.
Он отрицательно мотнул головой. Надо же, нас потянуло на откровения. Я польщена до глубины души.
— Единственный ангел, связавший себя дважды, — задумчиво протянул он, — Симираэль. Девушка, которую почти никто из ангелов никогда не видел. Говорят, что после смерти второго ее «подопечного», она сошла с ума.
— Ты знал ее?..
— Да, — Аарин кивает, грустно вздыхая. — Она была ангелом великого композитора, Шопена. После его смерти она долго скиталась, не могла найти себе места. Я познакомился с ней тогда. Знаешь, мне кажется, я влюбился в нее. Ангелы живут слишком долго, чтобы влюбляться. Но если это происходит, то эта любовь вечна. Ангел не может полюбить дважды, влюбляясь, он, опять же, связывает себя со своим избранником. Не знаю, любила ли меня Симираэль. Обязательно спрошу, если встречу ее. Но тогда она, вняв моему совету, связала себя с другим исполнителем. Как же глуп был я, давая ей этот совет. Я тогда навеки потерял возлюбленную.
— Кто стал ее вторым... избранником? — осторожно интересуюсь, тщательно подбирая нужное слово, боясь копаться в душевных ранах ангела. Он живет очень и очень долго, рана может оказаться слишком глубокой.
— Не знаю. Какой-то музыкант, который после первой же неудачной любви покончил с собою. Даже не подумал об остальных и о ней. Симираэль с тех пор никто не видел. Она была такой красивой.
— Опиши?..
— У нее были такие белые волосы, пышные, почти до колен. Она никогда их не завязывала, прямо как ты, — Аарин грустно улыбается. — Она всегда лукаво улыбалась, но лишь одними глазами. Они у нее были зеленовато-голубые, как море. Мне порою казалось, что они у нее светятся. А еще, она очень не любила людей.
Опешив, даже поднимаюсь с места. Мне послышалось? Он не оговорился? Ангел, девушка его мечты, не любила людей? Что-то не сходится. Поймав мой удивленный взгляд, Картафил горько усмехается.
— Ты не ослышалась, Розмари. Она действительно не любила людей. Не стоит думать, что у всех ангелов врожденное человеколюбие зашкаливает. Да, мы искренне сопереживаем своим подопечным, терпим с ними все их боли и страхи, но мы не обязаны их любить. А уж тем более, никакой ангел не обязан любить всех остальных людей. Подумай сама, ты любишь людей?
Я слегка растерянно пожимаю плечами. Откуда мне знать? Мне всего девятнадцать лет, я слишком плохо знаю жизнь, чтобы рассуждать на такие темы, а уж, тем более, с ангелом, живущим долгие столетия.
— Ну и, что дальше? — выдыхаю я в пустоту, внутренне ощущая, что Аарин покинул меня.
Для пущего эффекта делаю так, чтобы изо рта вылетело облачко пара. Мой сон, мои правила. Мне очень хочется посмотреть в глаза тому, кто выбирал для моего сна подобную атмосферу. И виновник сего дивного, милого и невероятно дождливого денька не заставляет себя долго ждать.
Он сидит на одной из каменных лавочек, что с трудом можно разглядеть в плотном как вата тумане. Без какого-либо намека на зонт, мужчина лишь кутается в черный плащ, отчего со стороны становится похож на нахохлившуюся ворону, давно уже промокшую, но все еще преданно ожидающую чего-то на своем не менее промокшем месте.
Плащ внезапно шевельнулся, стоило мне только приблизиться. А вода под ногами, оказывается, не такая уж и холодная. Мужчина поднял голову, исподлобья глядя на меня.
— Как ты уснула? Выглядишь измученной.
Какая бестактность. Он даже не удосужился представиться.
— Не помню.
Отзываюсь на автомате и только сейчас понимаю, что я на самом деле этого не помню. Нет, не то, чтобы я не помнила последний день. Но не помнится ни возвращения домой, ничего, словно кусок вечера напрочь вырезали из памяти. Отрезали ножницами как кусок ненужной пленки.
— Значит это и не важно, — собеседник пожимает плечами.
— Кто...
— Любишь дождь? — он кашляет в кулак, перебив меня.
— Я не думаю, что...
— А я ненавижу, — вновь перебивает. Чувства такта ему не занимать. — Стоило мне приехать в Лондон, и что мы имеем? Я умер от какого-то воспаления легких. А ведь здоров был как бык. Это все ужасающий лондонский климат свел меня в могилу, пусть и погиб я не там, не суть. Никогда не езжайте в Лондон!
— Вы умерли от болезни? — присаживаюсь рядом, совершенно не заботясь о том, что платье вмиг промокнет. Это ведь сон, в конце концов.
— Хроническое воспаление легких. Но я не зря сетую на ужасный климат, мисс. Вот вы бывали в Лондоне? И не езжайте! Я это уже сказал, и повторюсь еще сотню раз. Эти туманы и дожди сведут в могилу даже самого здорового человека, а я никогда не отличался здоровьем, хоть и держался молодцом.
— Как вас зовут? — улыбаюсь, с трудом сдерживая смех. Он действительно кажется забавным.
— Фридерик. Юная Розмари, верно?
— Да...
Отзываюсь подобно эху. Шопен? Так это о нем говорил Аарин? Его ангел сошла с ума после смерти своего композитора.
— Вы прошли свою лестницу таланта? — сглатываю подступивший к горлу ком. Общаться с этими ребятами — одно удовольствие.
— Нет, — он пожимает плечами. — Хотя ангел и убеждала меня в том, что я бы смог это сделать. Возможно. Она никогда не признавалась в том, что никто не достигал ее вершины. Ни разу.
— Но как?!
Ушам своим не верю. К чему же мы все стремимся? Ну, в данный момент я, как истинная эгоистка, думаю конкретно о себе.
— Дорогая моя, — Шопен, не сильно заботясь о своем состоянии, скидывает с головы промокший насквозь капюшон, — почитайте учебники по истории. И вы увидите, что все талантливые композиторы умирали или погибали в молодости. Такова наша судьба. И каждый думает, что он станет тем самым единственным исключением. Но не становится.
Повисает неловкая тишина. Мне на мгновение показалось, что я слышу звон капель, сталкивающихся в воздухе, еще в полете.
— Поскольку вы живете в реальном мире, Розмари, не могли бы вы уточнить для меня одну вещь? — композитор склоняет голову набок. — Удостоверьтесь в том, что мое завещание беспрекословно исполнено.
— И что же вы завещали потомкам? - мне не хочется вдаваться в объяснения того, что мы господином Фридериком даже живем в разных реальностях.
— Я умер вдали от своей родины, Розмари, — он горько вздыхает. — Я чувствовал дыхание смерти, ее приближение. Неумолимо. Я не мог не подчиниться, и потому лишь завещал, чтобы мое сердце после смерти отвезли ко мне на родину, в Варшаву. Наведаетесь туда при случае?
Киваю. Пусть верит в это, ведь вера - единственное, что я могу дать этой беспокойной душе, свято ненавидящей дождь. И, судя по всему, обреченной мокнуть под ним целую вечность. Нам осталось недолго ворковать. И я не хочу портить впечатление от встречи, показавшись бестактной. Не хочется ему объяснять то, что его любимый город был стерт с лица земли в недавней войне. Но я не стану портить нашу встречу.
— Конечно. Я... уточню у друзей из Польши.
Я не настолько бестактна, чтобы отказать уже давно умершему человеку.
— А вы, мисс Розмари, та еще лгунья.
Я лишь успеваю открыть рот, дабы что-то ответить, как внезапный порыв ветра сбивает меня с ног, заставляя упасть в воду, коей тут все щедро залито.
Когда я подняла глаза, Шопена, конечно же, уже не было.
А я бы могла стать исключением?