Пятый сон
Бах
Стоит мне заснуть под спокойное чтение Зелмана, как тут же ко мне во сне является композитор.
Ну, пока он не соизволил явить мне свою персону — осматриваюсь. Опять облака, да сколько можно? Они уже слегка поднадоели, если быть честной хотя бы с самой собой. И среди облаков вновь та самая лестница, только теперь уже не устланная красной ковровой дорожкой. Да и цвет мрамора слегка сменился, стал более темным. Интересно, этим кто-то заведует или лестница меняется под настроение? А под чье настроение? Или она имеет собственное мнение по поводу своего внешнего вида?.. Что ж, тогда это первая в мире лестница-модница, решившая принарядиться этим ковром для встречи со мною. Ох, что же я несу? Приходится тряхнуть головой, спешно прогоняя глупые мысли.
Поднимаюсь по ступеням, мысленно считая их. Мне же интересно, сколько «таланта» прибавила мне встреча с Бетховеном? Если честно, я даже и не ожидала такого результата всего лишь от осознания смысла одной композиции и ее последующего исполнения.
— Здравствуй, Розмари. Сколько? — интересуется появившийся за моей спиной Аарин.
— Двадцать семь, — кажется, я и сама не верю в то, что говорю это.
— Я в восхищении, — он слегка опускает подбородок в знак одобрения. — Как тебе это удалось? Всего одна мелодия.
— Не просто мелодия, — качаю головой. — А целая история в одной мелодии. Господин Бетховен научил меня тому, чему не учат в музыкальных школах, — присаживаюсь на перила и съезжаю по ним. Аарин лишь устало улыбается, с укором глядя на меня. Ну, а чего он хотел? Это лишь мой сон, а не пансион для благородных девиц. Можно мне хоть во сне развлекаться, не рискуя наткнуться на патруль, или, того хуже, на сумасшедшего работорговца? — Людвиг объяснил мне не ноты, не правила игры на фортепьяно. Господин Бетховен донес до меня сам смысл музыки. Я, конечно, еще не полностью в него вникла, но, надеюсь, у меня получится. Я же должна оправдать его надежды.
— Ты добрый человек, Розмари, — Аарин уже появляется около меня, аккуратно помогая мне спуститься с перил. Не найдя слов для ответа только беззаботно пожимаю плечами. — Не спорь, ты действительно довольно добра. Хоть и можешь скрывать это. Ведь это одна из тех черт, которые в тебе нравятся людям. Доброта и неприкрытая искренность, детская, почти наивная.
— В последнее время я заметила, что люди все больше смотрят на внешность, и не спешат особо заглядывать в душу. Почему-то не каждый хочет ознакомиться с моим богатым внутренним миром, с чего бы? Может, потому что людям это и не нужно?
— А еще многие считают, что миловидные девушки вроде тебя достаточно глупы и беззащитны, они умны и к ним тоже нужно прислушиваться? — Ангел мягко улыбается. — Хотя, со вторым я, пожалуй, соглашусь. Ты же не сможешь постоять за себя в случае опасности.
— Смотря, какая опасность!
— Допустим, тебя поймал тот работорговец, у тебя при себе нет документов. Сможешь защититься? — Аарин скептично изгибает бровь.
— Не напоминай мне о нем, прошу. — От одного упоминания этого человека по спине проносится рой мурашек.
Мне довольно неприятно вспоминать о встречах с этим человеком. Он внушает мне какой-то животный ужас, заставляя кровь стынуть в жилах. Пугает. До дрожи. Сил не остается.
— Думаю, встреча с твоим сегодняшним собеседником покажется тебе более приятной. Я знал его при жизни, — Картафил мягко улыбнулся мне, покачивая головой. — Рад буду представить тебе господина Иоганна Себастьяна Баха. Сегодня ему позволено выбирать декорации вашей встречи.
В последний раз Картафил улыбается, исчезая. Стоит мне покрутить головой, разыскивая взглядом собеседника, как я замечаю мужчину, склонившегося передо мной в учтивом легком поклоне. Он слегка полноват, одет в костюм, который многие посчитали бы слегка устаревшим. На голове накрахмаленный парик... у нас таких уже лет сто как не носят. Разве только королевская семья и их приближенные, да и то, наверное, на торжества всякие.
— Чудная погодка, фрау.
Он легонько кивает мне, слегка оценивающе глядя на «декорации», возникающие буквально из воздуха.
— И волшебный город, — он улыбается. — Вы бывали в Германии, Роза? — я в ответ лишь качаю головой, не успевая вставить и слова. — Совершенно напрасно, побывайте обязательно! Считайте это последней волей покойника, — он продолжает улыбаться мне.
— Вы отсюда родом? Или просто знаете это место? — окидываю взглядом улочки. Они самые обыкновенные, такие же, как и в Шалле.
— О, я помню каждый кирпич в старом замке Вартбургска, каждую плитку на мостовой. Этот старик зовется Айзенах, великолепный город!.. — он на минутку задумался, а затем выдохнул: — я здесь родился.
Эта фраза явно далась великому композитору с трудом. Забавно, я даже не знаю, есть ли у моей деревеньки какое-то название. Вот потеха-то будет, если когда-нибудь действительно стану великой Пианисткой, обо мне непременно напишут газеты, у меня возьмут интервью. Меня в нем спросят, откуда же я родом, где производят такие таланты. И что я отвечу? О, не обращайте внимания, это в пригороде Шалле, такое захолустье, что даже на картах не отыскать! Брр, звучит неприятно. И так неуважительно по отношению к дому.
— Вы умеете играть на органе? — интересуется композитор, вновь окидывая меня оценивающим взглядом.
— Нет, прошу прощения, только на фортепиано, и, как выяснилось, рояле, — слегка виновато пожимаю плечами. Чувствую себя буквально виноватой перед ним.
— Зачем же тогда ангел направил меня к вам? — он удивленно вскидывает брови.
Хотелось бы и мне знать. Сдается, что виноват во всем не Аарин, а только Зелман. Ну да, в любой непонятной ситуации можно обвинить Зелмана во всех смертных грехах. Почему бы и нет? Ведь именно он виновник того, что я так сладко заснула, позволив Аарину вторгнуться в мое сознание. И именно он, прервав чтение своей книги, рассказывал мне удивительную историю о том, как ему довелось посидеть за клавишами настоящего органа.
— Что ж, раз мне не суждено оценить вашу игру на органе, — композитор не унывает, — составите старику компанию? Я хочу вновь пройтись по улицам своего родного города. Пусть и на краткий миг. Не сочтете за грубость?
Он подает мне руку, и я принимаю ее. Беру его под локоть и молча следую за Бахом. Он рассказывает историю о том, как родился в этом городке, и как возвращался сюда в течении жизни. Кажется, он жалеет, что делал это не слишком часто. Недостаточно.
Бах увлеченно рассказывал мне зачем-то о своем детстве. О том, что у него было много братьев и сестер, а его семья сплошь состояла из одних только музыкантов. Композитору не занимать нотки хвастовства, он поделился со мной и тем, что обучался вокалу, умел играть на клавире, органе и даже скрипке. При жизни он был музыкальным педагогом и мастером полифонии. Я решила не переспрашивать о том, что же такое эта полифония, ведь побоялась оскорбить Иоганна своими скудными познаниями в музыкальной сфере.
— Ангел музыки поведал мне, Розмари, что вы обладаете уникальным талантом, — внезапно композитор решает заговорить обо мне, от чего я чуть не встаю на месте. — Вы заставляете людей не просто слушать вашу музыку ушами, но и открывать для нее сердца. Я поистине восхищен таким умением!
— Что вы, господин Бах, — неловко отвожу взгляд. — Мне все чаще кажется, что Аарин что-то напутал, когда решил избрать меня своей подопечной. Я просто повторяю то, что слышу. Кому-то нравится, кому-то нет, но уж явно не все открываются моим мелодиям. Да и не мои они вовсе, я лишь играю по чужим нотам.
— Вы, юная Розмари, кажется не в полной мере понимаете то, какой удивительной магией обладает музыка. Что ж, попробуем иначе. Возьмем обычную грустную мелодию. Но очень красивую! Чувствительные люди, услышав ее, могут заплакать. Почему?
— Ну, — я даже замялась. — Вы ведь сами сказали, что мелодия грустная.
— Да. Но у каждого она вызовет разные слезы. Каждый из слушателей будет испытывать какую-то особую боль, ощущать горечь, но по совершенно разным причинам. И все они в этот миг будут связаны этой болью из-за Музыки. В этом и есть одна из ее величайших сил. Объединять сердца и души чужих друг другу людей, сплетая их чувства в единую нить жизни.
Не знаю, почему это происходит, но на глаза отчего-то наворачиваются невольные слезы. Тут же запрокидываю голову, делая вид, что любуюсь небом. Пытаюсь загнать влагу обратно в глаза.
— Розмари, не думайте, что ваш ангел ошибся. Талант — часть вашей души. Его нельзя приручить, поймать, загнать в рамки и заключить в клетку. Будьте собой, и если вам так хочется, играйте чужие мелодии. Возможно, когда-нибудь вы напишете свою, что превзойдет их все разом. Никому не ведомо, — композитор грустно улыбается. — Попробуете подняться по лестнице? — внезапно вопрошает Иоганн.
У меня было стойкое желание отказаться, ведь я делала это буквально... десять минут назад? Может, двадцать. Но он смотрит на меня с таким восхищением, что я решаю порадовать великого композитора, пусть уже и мертвого. Как я поняла из его речей, в своем мире он давно уже умер.
— Многие не стали великими при жизни, и это пришло к ним лишь после смерти. Мне вот интересно, а мою музыку люди помнят? — Бах смотрит на меня, пока я медленно поднимаюсь по ступеням. Он идет рядом, словно для него это обычная лестница. Хотя, поскольку это лестница именно моего таланта, то для него она, вполне возможно, будет обычной. Вроде тех, которыми под завязку напичканы древние замки и дворцы.
— Помнят, — я улыбаюсь. Пусть и не знаю этого, но почему-то уверена. Его мелодии помнят.
Удивленно переступаю тридцатую ступеньку. Но как?.. Мы ведь просто... поговорили?
— Благодарю вас, Розмари.
Он склоняется передо мной в немом поклоне. И я чувствую, что вот-вот проснусь. Что-то так мягко щекочет спину...