Глава 22. Отравленные ягоды
Глава 22. Отравленные ягоды
Напряжение в Просеках достигло точки кипения. Две недели тихого противостояния измотали всех. Детский круг Элианы процветал, но взрослые разделились почти поровну. Лаврентий метался, понимая, что любое резкое движение может привести к открытому конфликту.
Именно в этот момент Варнава разыграл свою главную карту. Он объявил, что нашёл в лесу, в стороне от проклятых мест, поляну с ранней, невероятно сладкой земляникой. «Для детей, — сказал он, — чтобы порадовать их после всех тревог». И принёс целую корзину. Ягоды действительно были крупными, ароматными, не похожими на лесные.
Дети, естественно, набросились на угощение. Ели с восторгом. Варнава раздавал их лично, с доброй улыбкой. Элиана, увидев это, насторожилась. Она попросила одну ягоду на проверку. Варнава любезно протянул. Ягода пахла просто земляникой. Ничего зловещего. Но её чутьё молчало, что было почти хуже крика — будто ягоду искусственно «очистили» от любых следов магии.
— Откуда такая ранняя? — спросила она.
— Секретное местечко, — улыбнулся Варнава. — Солнечный склон, почва особенная. Знаю такие. Всю жизнь странствую.
Она ничего не могла доказать. И дети уже ели.
Беда пришла ночью.
Сначала заболел Тимошка, брат Петрика. Потом дочь зятя Матрёны. Ещё трое детей из круга. Симптомы были одинаковыми и страшными: жар, бред, а на коже выступали багровые, звездчатые пятна. Это не была простая лихорадка. Это напоминало сильнейшее отравление, смешанное с кровотечением.
В деревне поднялась паника. Родители в ужасе метались между домами больных. И первый вопрос, который вырвался у матери Тимошки, был:
— ЧТО они ели?!
И все хором ответили: «Ягоды от странника!»
Варнаву нашли у его лагеря. Он сидел спокойно, с лицом, полным скорби и недоумения.
— Ягоды? Да я сам их ел! И многие взрослые! — он правда раздал ягоды и некоторым женщинам. — Ни с кем ничего не случилось! — И это была правда. Взрослые, пробовавшие ягоды, чувствовали себя нормально.
— Но дети-то больны! — рыдала Матрёна, вцепившись в него. — Ты отравил их! Нарочно!
— Зачем мне это? — разводил руками Варнава, и в его глазах читалась искренняя (или искусная) растерянность. — Я хотел сделать добро! — Он сделал паузу, давая страстям улечься, и добавил тихо, но чётко: — Если только… если только ягоды не вступили в реакцию с чем-то ещё. Чем их до этого кормили? Может, они что-то съели на той… травяной экскурсии?
Ледяная тишина повисла над толпой. Все взгляды медленно, как по команде, повернулись к Элиане, стоявшей на краю. Она была бледна как полотно, глядя на горящих в лихорадке детей.
— Это ты! — закричал зять Матрёны. — Ты дала им какую-то свою дрянь в лесу, а ягоды дяденькины просто докрасна разожгли отраву!
— Нет! — попытался крикнуть Петрик, но его голос потонул в рёве толпы.
Лаврентий, пытавшийся навести порядок, был оттеснён. Народ, ведомый страхом за детей и умело направляемый намёками Варнавы, требовал расправы.
— Вязать её! — загремели голоса. — Ведьма! Отравительница детей!
— Сжечь дом её! Книги!
— На кол!
Элиана стояла, парализованная не столько страхом, сколько ужасающим пониманием. Это была ловушка. Идеальная. Ягоды были чистыми. Но они были катализатором. Дети её круга несколько дней пили лёгкие, укрепляющие чаи из собранных ею трав. Безвредные сами по себе. Но Варнава, будучи опытным травником, знал редкое, почти забытое свойство земляники определённого сорта (которую он, видимо, специально нашёл или даже вырастил) — вступать в реакцию с некоторыми компонентами ромашки и тысячелистника, превращая их в токсин. Он накормил ягодами всех, но отреагировали только дети, чей организм был «подготовлен» её же, элианиными, сборами. Гениально и чудовищно.
У неё не было времени объяснять эту сложную алхимию обезумевшей толпе. На неё уже наседали, кто-то схватил за руку. Гаврила и Семён, пытавшиеся пробиться к ней, были отброшены.
И тогда Элиана сделала единственное, что могла. Она не стала защищаться. Она рванулась вперёд, к ближайшему больному ребёнку — к Тимошке, которого вынесли на крыльцо.
— Отойди от него! — заорал отец.
— Я буду лечить! — крикнула она так громко и властно, что толпа на мгновение замерла. — Если я виновата, то только я и могу это исправить! Убьёте меня — умрут и они!
Она упала на колени рядом с мальчиком, не обращая внимания на сжатые кулаки над головой. Она положила руки на его пылающий лоб и закрыла глаза. Ей нужно было не просто найти яд. Нужно было разорвать алхимическую связь, которую создал Варнава. Это было тоньше и сложнее, чем вытягивать проклятие.
Она погрузилась внутрь, в бушующий пожар крови и токсинов. И нашла его — тонкую, коварную нить, связывающую безобидные травы со сладкой ягодой, превращающую жизнь в яд. Она не могла просто «вытащить» её. Нужно было переписать. Изменить сам принцип реакции.
Она начала петь. Голос её был сдавленным, хриплым от напряжения, но мелодия была той самой, древней, из «Сердце Леса» — песней о трансформации, о том, как лист становится почвой, а почва — новым ростком. Она вкладывала в песню всю свою волю, всю свою любовь к этим детям, всю ярость против подлости. Она просила, приказывала, умоляла тело Тимошки признать ягоду не врагом, а нейтральным гостём, а травы — друзьями, а не предателями.
Это было невероятно тяжело. Кровь пошла у неё из носа, каплями падая на рубашку мальчика. Вокруг стояла гробовая тишина. Даже самые ярые обвинители замерли, поражённые зрелищем этого самопожертвования.
И пятна на коже Тимошки начали бледнеть. Его тяжёлое дыхание выровнялось. Он вздохнул глубоко и открыл глаза, ясные, без бреда.
— Мама? — прошептал он.
Элиана, едва держась на ногах, переползла к следующему ребёнку. И снова запела. И снова — эффект. Медленнее, но эффект.
К тому времени, как третий ребёнок пришёл в себя, настроение толпы переломилось. Гнев сменился изумлением, потом благоговейным страхом. Они видели чудо. Настоящее. Ценой её собственной крови и жизни, казалось.
Варнава, наблюдавший с задних рядов, понял, что проиграл. Его лицо исказила гримаса ярости. Его идеальная ловушка была разрушена не доказательствами, а действием, более ярким и жертвенным, чем любая ложь.
Он попытался незаметно скрыться, но Семён и Гаврила, которых больше не сдерживали, уже стояли у него за спиной.
— Куда, лекарь? — тихо спросил пастух, и в его руке блеснул нож. — Не пора ли и тебе полечиться?
Варнава замер. Он знал, что сейчас его просто растерзают. Он бросил взгляд на Элиану, которая, закончив с последним ребёнком, рухнула на землю, обессиленная. Их взгляды встретились. В его глазах не было страха. Было холодное признание поражения и… предупреждение. «Это не конец».
Лаврентий, наконец взяв ситуацию под контроль, грубо оттолкнул Семёна.
— Не тронь. Не нам его судить. — Он подошёл к страннику. — Ты свободен. Но если твоя нога ступит в наши земли снова, мы не будем разбираться. Понял? Убирайся. Сейчас.
Варнава молча кивнул, собрал свои нехитрые пожитки и, не оглядываясь, зашагал прочь, в сторону леса. Он уходил не как побеждённый, а как генерал, отступающий для перегруппировки.
Элиану отнесли в её сторожку. Дети были спасены. Доверие к ней, поколебленное до основания, теперь укрепилось как никогда — но это было доверие, смешанное с суеверным страхом перед её силой. Она победила. Но цена была огромной. И Варнава ушёл, чтобы рассказать Кругу, что «Росная Сестра» не только жива, но и стала слишком сильной, чтобы с ней играть в тонкие игры.
Теперь война должна была перейти в открытую фазу. И враг знал, где её искать.