Глава 20. Больная овца пастуха
Глава 20. Больная овца пастуха
Раскол в деревне не произошёл в один день. Он прорастал медленно, как плесень на хлебе. Одни, как Катерина, Гаврила и Лаврентий, сохраняли лояльность Элиане, хоть и без особого энтузиазма — просто потому, что знали её дольше и видели цену её труда. Другие, особенно те, кого Варнава вылечил быстро и без «странностей», начали смотреть на сторожку с опаской. А третьи, вроде Матрёны, просто метались, восхищаясь то одним, то другим, раздувая пламя сплетен.
Варнава был умён. Он не поселился в деревне, оставаясь в своём лагере на окраине — символ свободы и непривязанности. Он брал плату не деньгами (которых почти не было), а едой, разговорами и, что важнее, информацией. Он расспрашивал о старых обычаях, о болезнях, о земле. И люди, польщённые вниманием мудрого странника, рассказывали.
Ситуация обострилась, когда серьёзно заболел пастух Семён. Не он сам — его лучшая овца, старая, опытная вожак стада. Животное перестало есть, тяжело дышало, стояло понуро. Для пастуха, чья жизнь и благополучие зависели от овец, это была трагедия.
Семён, человек не слов, а дела, сначала пошёл к Элиане. Та осмотрела овцу, но её знания о болезнях животных были ограничены. Она могла снять воспаление, обработать рану, но здесь была внутренняя хворь, возможно, поражение лёгких. Она дала Семёну укрепляющий отвар и честно сказала:
— Я не знаю, что это. Может, пройдёт. А может… нет. Нужен тот, кто разбирается в скоте лучше.
Её честность в тот момент была ошибкой. Отчаявшийся Семён пошёл к Варнаве. Странник осмотрел овцу быстро, потрогал, послушал.
— Глисты в лёгких, — уверенно заявил он. — Запущенный случай. Но не безнадёжный. У меня есть средство. Сильное. Но рискованное. Может, и овца не выдержит. Решай.
Семён, видя уверенность в его глазах, кивнул. «Делай».
Варнава дал овце выпить густую, тёмную жидкость с резким запахом. Через час у животного начались судороги. Оно упало, забилось в конвульсиях, и к утру умерло.
Пастух стоял над трупом своего лучшего друга, окаменевший от горя. Варнава же, с лицом, полным показного сожаления, разводил руками:
— Печень не выдержала. Средство сильное, но болезнь была сильнее. Жаль. Я предупреждал о риске.
Семён не сказал ни слова. Он просто повернулся и ушёл. Но весть о смерти овцы после лечения Варнавы разнеслась мгновенно. И это был первый серьёзный промах странника. Однако он смог обратить его себе на пользу. В разговорах он стал осторожно намекать:
— Жаль, что сначала ко мне не обратились. Я бы может, на ранней стадии справился. А то сперва к травнице сходили… кто знает, что она там дала? Может, её снадобье с моим не сочеталось…
Семён, оглушённый горем, в эти намёки не вникал. Но другие услышали. И семя сомнения упало в почву: а вдруг правда? Вдруг Элиана, сама того не желая, усугубила?
Элиана, узнав о смерти овцы, почувствовала укол стыда и беспомощности. Она могла бы промолчать. Но её принципы не позволяли.
— Я дала только укрепляющий отвар из ромашки и крапивы, — сказала она Лаврентию и тем, кто собрался у мельницы. — Он безвреден. Смерть от моего отвара невозможна.
— Кто ж это докажет? — раздался чей-то голос из толпы. — Ты же сама сказала, не знаешь, что с овцой! Может, твоё «незнание» и погубило!
Это была первая открытая критика. Исходила она от зятя Матрёны, парня недалёкого, но упрямого. Элиана увидела, как на лицах некоторых мелькнуло согласие.
В этот момент за неё неожиданно вступился Гаврила. Мельник вышел вперёд, его голос прозвучал как удар жернова.
— Заткнись, дурак! Она жизнь Трофиму с того света вытащила! А твой бродяга-лекарь овцу угробил! И ещё сопли жуёт, мол, «не сочеталось». Я те вот что скажу: кто ищет оправданий — тот сам виноват! Элиана ни разу никого не погубила. А этот… он хоть одного тяжелого больного вылечил? Только тех, кто и сам бы выздоровел!
Наступила тяжёлая пауза. Гаврила был уважаем. Его слова имели вес. Но раскол был налицо. Лаврентий, хмурый, поднял руку.
— Всё. Хватит. Овца умерла. Вины Элианы тут нет. Но и странник… он рисковал, предупредил. Дело тёмное. Советую всем не бросаться из крайности в крайность. А теперь по делам.
Люди разошлись, но напряжение осталось в воздухе, густое, как перед грозой.
Вечером к Элиане пришёл не Гаврила и не Катерина. Пришёл Семён. Его лицо было измождённым, глаза красными от бессонницы и, возможно, слёз.
— Девица, — прохрипел он. — Ты правду говорила? Твой отвар не убил бы её?
— Клянусь «Сердцем Леса», нет, — твёрдо сказала Элиана. — Он был как чай. Безобидный.
— А… а он? Странник? Мог убить?
— Не знаю. Но он признал, что средство было рискованным. Он знал, на что идёт.
Семён долго молчал, смотря в пол.
— Она… овца-то… перед смертью смотрела на меня. Глазами… будто просила прощения. Будто это она виновата. — Он сглотнул ком. — Я ему, страннику, за лечение так и не отдал. Не буду. Считаю, он мне должен за овцу. — Он поднял на Элиану тяжёлый взгляд. — Ты… ты не бойся. Я теперь знаю, кто есть кто. И другие узнают. Терпение лопнет.
Он ушёл, оставив её с тяжёлыми мыслями. Варнава совершил ошибку, задев Семёна. Пастух был не болтлив, но упрям и имел свою, негласную власть среди тех, кто работал на выпасах. Его молчаливая вражда могла быть опаснее криков Матрёны.
Но главное — Элиана поняла тактику. Варнава готов идти на жертвы. На маленькие, вроде овцы, чтобы укрепить свои позиции или опорочить её. Он играл в долгую, грязную игру, где жизнь живого существа была разменной монетой.
Она подошла к окну. Вдалеке, у ручья, светился огонёк лагеря Варнавы. Он был спокоен, уверен в себе. Он думал, что выиграл раунд, посеяв сомнения.
Но он недооценил одно. Недооценил тихую, глухую ярость таких, как Семён. И недооценил силу простой, честной скорби, которая в конечном счёте всегда обращается против того, кто её вызвал.
Война за доверие вступила в новую фазу — фазу первых потерь и первого, хрупкого, но настоящего возмездия.