Глава 11. Разговор со старостой
Глава 11. Разговор со старостой
Весть о порче зерна у Гаврилы разнеслась по Просекам быстрее, чем пожар. Но разнеслась в двух версиях. Первая, подпитываемая шёпотом Матрёны и ей подобных: «Это ведьма гневит лесных духов, вот они и мстят на наш хлеб». Вторая, более трезвая, которую тихо, по мужикам, вёл сам Гаврила: «Кто-то пакостит. Из лесу. Надо смотреть в оба».
Элиана провела беспокойную ночь. Она проверяла свои запасы трав, обходила с горящей лучинкой периметр сторожки, искала признаки подкопа или подброшенных «подарков». Ничего. Тишина была зловещей. Враг ударил и затаился, наблюдая за паникой.
Утром к ней пришёл не Петрик, а сам Гаврила. Лицо его было ещё суровее обычного.
— Лаврентий зовет. На сходку. Только тебя. Будь готова. Говорить будет много. И не в твою пользу.
Сердце ёкнуло, но Элиана кивнула. Она знала, что этот разговор неизбежен. Надела своё самое простое платье, взяла с собой лишь одну вещь — небольшой, завернутый в ткань сверток.
Сходка собралась не на обычном месте у колодца, а прямо на мельничном дворе, у открытых дверей амбара, где всё ещё витал сладковато-гнилой запах горелого зерна. Сошлось человек пятнадцать — самые уважаемые мужики и несколько женщин, в том числе Катерина (стоявшая чуть в стороне, с каменным лицом) и, конечно, Матрёна, жадно впивавшаяся взглядом в происходящее.
Лаврентий стоял в центре, опираясь на свою дубину. Рядом с ним лежала горсть испорченного зерна на куске рогожи.
— Ну вот, пришла, — буркнул он, увидев Элиану. — Становись тут. Все видят? Видят. Теперь скажи, девица, при всём честном народе: что это? — Он ткнул дубиной в зёрна.
Все взгляды впились в неё. Элиана сделала шаг вперёд, стараясь держать спину прямо.
— Это порча. Наведённая. Та же самая, что губит яблоню Матрёны. Её источник — в лесу. Тот, кто хочет, чтобы вы меня выгнали. Или… того хуже.
— Кто «тот»? — резко спросил кто-то из толпы.
— Те, кого вы называете лесными ведьмами. Мой… бывший народ.
В толпе пронёсся гул. Сказать это вслух было равноценно признанию в родстве с нечистью. Матрёна аж подпрыгнула: «Вот! Сама призналась! Она одна из них!»
— Заткнись, Матрёна! — неожиданно рявкнул Гаврила. — Дашь сказать!
Лаврентий поднял руку, восстанавливая тишину.
— Ты говоришь, они из-за тебя нам вредят?
— Да. Чтобы вы отвернулись от меня. Или чтобы я, испугавшись за вас, ушла сама.
— И что ты предлагаешь? — спросил Лаврентий, и в его глазах читался не страх, а холодный, крестьянский расчёт. — Уйти? Чтобы они отстали?
Элиана почувствовала, как земля уходит из-под ног. Это был самый логичный, самый простой выход для деревни. Но она посмотрела на Катерину, на хмурое лицо Гаврилы, мысленно увидела Петрика и старого кота.
— Если я уйду, они не отстанут, — сказала она твёрдо, и в её голосе впервые зазвучала не просьба, а уверенность. — Они поймут, что их тактика работает. Что достаточно напугать вас, и вы сдадите того, кто вам неугоден. А потом… потом они могут решить, что Просеки — слабое место. Что здесь можно брать дань. Страхом. Или чем похуже.
Мужчины переглянулись. Эта мысль была страшнее ведьмы на окраине. Никто не хотел жить в страхе перед лесом.
— А если ты останешься? — спросил Лаврентий. — Они продолжат пакостить.
— Они продолжат в любом случае. Но если я останусь, у вас будет защита. Я знаю, как они мыслят. Как действуют. Я могу… я могу находить их пакости и обезвреживать. Как с ручьём. Как попытаюсь сделать с яблоней и зерном. Но в одиночку… я не успею всюду. Мне нужны ваши глаза. Ваша помощь.
— То есть ты предлагаешь нам воевать с лесными ведьмами? — кто-то истерически хохотнул. — Мы простые люди! Чем? Вилами?
— Нет, — Элиана покачала головой. — Я предлагаю вам быть бдительными. Смотреть за своими угодьями. Если увидите что-то странное — пятна на земле, нездоровых насекомых, вянущие без причины растения — дайте знать. Мне или Гавриле. А я буду знать, как это лечить. Это не война. Это… карантин. И оборона.
Она развернула принесённый сверток. В нём лежали несколько небольших, грубо вырезанных из ольховых веток значков — стилизованные совы, её личный символ-оберег.
— Это не волшебство, что даст сто процентов защиты. Это… знак. Для тех, кто верит. Если повесить у хлева, у амбара — это сигнал для меня и для них. Сигнал, что это место под наблюдением. Что вы не просто жертвы, вы — сторожевая застава.
Лаврентий взял один из значков, покрутил в руках.
— И сколько это будет стоить? — спросил он с присущей ему прямотой.
— Ничего. Только информация. И… — она сделала паузу, — и прекращение слухов, что я навлекаю беду. Беда идёт из леса. А я — здесь, с вами.
Наступило долгое молчание. Решались судьбы. Лаврентий смотрел то на испорченное зерно, то на значок, то на лица мужиков.
— Ладно, — сказал он наконец. — Гаврила, ты за своим добром следишь. Катерина, твой Петька юркий, пусть бегает, смотрит. А остальные… — он обвёл всех тяжёлым взглядом, — у кого есть мозги в башке, а не опилки — будут смотреть. А у кого только язык без костей работает, — он бросил взгляд на Матрёну, — тем советую прикусить его. Потому что следующему, кто начнёт сеять панику без дела, я лично назначу внеочередную работу на общем дворе. Всё. Разошлись.
Решение было принято. Не единогласно. Не с радостью. Но принято. Просеки официально вступали в состояние обороны. А Элиана из изгоя-одиночки становилась… специалистом по аномалиям. Странным, пугающим, но необходимым.
Когда толпа расходилась, к ней подошла Катерина.
— Молодец, — коротко сказала она. — Твёрдо стояла. Теперь, главное, делами доказывай.
Гаврила, проходя мимо, кивнул:
— Значки эти… моему амбару два. И коту один, для профилактики.
Элиана стояла одна на опустевшем мельничном дворе, сжимая оставшиеся обереги. Она выиграла битву за легитимность. Но война только начиналась. Теперь на неё смотрели не только со страхом, но и с ожиданием. Она пообещала защиту. Теперь ей придётся её обеспечить.
И где-то в глубине леса, Лерах, наверняка наблюдающая через воронье око или следящая за эмоциями деревни, уже знала: игра в кошки-мышки закончилась. Началось противостояние.