Глава 10. Корень и сплетня
Глава 10. Корень и сплетня
Прошла неделя с тех пор, как Элиана уложила свой «живой компост» под больную яблоню. Никаких чудес не произошло. Листья не позеленели, яблоки не налились. Дерево стояло всё таким же скорбным. Но Элиана, посещая его каждые два дня, чувствовала тонкий сдвиг. Тот самый кислый, гнилостный запах у корней начал рассеиваться, уступая место обычному запаху влажной земли и её лечебной смеси. Это был признак. Порча не отступила, но её тотальная власть была поколеблена.
Матрёна же ждала чуда. И, не дождавшись, начала терять энтузиазм.
— Ну что, девица? — встречала она Элиану у плетня, едва та возвращалась от дерева. — Шептала там, травы клала… а воз и ныне там. Может, сила твоя только на зверьков да на людей? На дерево не хватает?
Элиана терпеливо объясняла, что земля болела годами, и за неделю её не вылечить. Но Матрёна, с её пылким и переменчивым нравом, уже искала новые темы для волнения.
И нашла.
Однажды, когда Элиана шла от ручья с полными вёдрами, её перехватила у своей избы сама Катерина. Лицо у женщины было озабоченное.
— Элиана, иди сюда. — Она отвязала её в сени. — Слушай, что по деревне носят. Матрёна болтает, будто болезнь яблони — это знак. Мол, пока дерево болело, в Просеках было спокойно. А теперь, как ты его лечить начала, «нечисть обеспокоилась». Говорит, вчера у Бориса-скотника корова скисшее молоко дала. А у Степаниды ребёнок ночь орал без причины. И всё это, мол, из-за того, что ты «шевелишь то, что лучше в покое оставить».
Элиану пробрала холодная дрожь. Это была новая тактика. Не прямое нападение, а отравление колодца общественного мнения. Лерах (или кто-то по её наущению) не стала вредить напрямую. Она дала почву для страхов, а болтливая, суеверная Матрёна стала идеальным рупором. Страх перед неизвестным снова поднимал голову, и на этот раз его направляли прямо на неё, маскируя под заботу о деревне.
— Спасибо, что предупредили, — тихо сказала Элиана.
— Да не за что, — отмахнулась Катерина. — Я-то в эти бредни не верю. Молоко у Бориса корова простуженная дала, а ребёнок Степаниды — тот всегда орал, просто раньше она на печи крепче спала. Но народ… народ любит простые объяснения. Им легче думать, что всему виной твои манипуляции с деревом, чем то, что у Бориса хлев продуваемый.
В этот момент из-за угла избы выскочил Петрик, запыхавшийся.
— Тётя Эля! Мельник дядя Гаврила просит тебя к себе! Срочно!
Тон был тревожным. Элиана, бросив взгляд на Катерину, кивнула и быстро зашагала к мельнице.
Гаврила ждал её не у сарая, а у самого жернова внутри мельницы. Воздух был густ от мучной пыли. Лицо мельника было тёмным от гнева, но гнев этот был не на неё. В его руке он сжимал какой-то тёмный, влажный ком.
— Смотри, — хрипло сказал он, разжав ладонь.
Элиана наклонилась. Это был комок земли, густо перемешанный с мукой. И в этом комке копошились те самые чёрные, жирные личинки, что она видела у корней яблони. Но здесь их были десятки.
— В зернохранилище, — проскрипел Гаврила. — В самом углу, под половицей. Выползли, будто их кто туда нарочно подсадил. Полмешка зерна попорчено. Пахнет… пахнет, как болото гнилое.
Её кровь застыла. Атака расширялась. Теперь они били по хозяйству одного из тех, кто косвенно поддержал её. По мельнику, чья мука была знаком доверия. Порча почвы под яблоней была тестом. Порча зерна — уже объявлением войны не только ей, но и всему, что её окружает.
— Это не случайность, — тихо сказала Элиана. — Это… целенаправленно. Из леса.
Гаврила пристально посмотрел на неё. Его глаза, цвета гранита, сверлили её.
— Твои недруги?
— Мои. Но теперь, выходит, и ваши.
Мельник долго молчал, перекатывая мерзкий ком в руке.
— Что с этим делать?
— Очистить. Выжечь угол. Золой и солью посыпать. А зерно… заражённое — сжечь. Остальное — провеять на сильном ветру и прокалить на чугунном листе. Жар прогонит скверну.
— Дорого, — отрезал Гаврила. — Зерно жалко. И труд.
— Иначе скверна пойдёт дальше. На другую муку. На хлеб. На людей.
Гаврила тяжко вздохнул, швырнул ком на пол и раздавил его тяжелым сапогом.
— Ладно. Буду жечь. — Он посмотрел на неё. — А ты, девица, что будешь делать? Бежать?
Элиана покачала головой. Страх сменился холодной, ясной решимостью.
— Нет. Я буду искать корень. Не этих личинок, — она кивнула на размазанную массу, — а того, кто их послал. И я его найду. Но мне нужна будет помощь.
— Какая?
— Глаза и уши. Если кто увидит в лесу что-то странное, или заметит ещё такие же личинки у себя — пусть скажут. Мне. Или вам. И… — она запнулась, — нужно, чтобы староста Лаврентий узнал, что это не мои чары навлекают беду. А что беда идёт из леса, и я пытаюсь с ней бороться.
Гаврила мрачно хмыкнул.
— Со старостой я поговорю. Он мужик упрямый, но не дурак. Увидит пропавшее зерно — поймёт, что шутки плохи. А насчёт глаз и ушей… — он развёл руками, — Петька твой уже по всей деревне бегает, как шпионёнок. Ему и карты в руки.
Элиана вышла от Гаврилы с тяжёлым сердцем, но не сbroken духом. Враги показали свою новую тактику: сеять сомнения и наносить экономический ущерб её союзникам. Но они же совершили ошибку. Они задели Гаврилу. А мельник, узнав цену, был не из тех, кто прощает убытки.
Она шла обратно, и теперь её взгляд был пристальным. Она смотрела не только на дорогу, но и на землю у заборов, на корни деревьев у околицы. Она искала следы скверны. Война из магической плоскости перешла в бытовую, в самую суть жизни Просеков: в их огороды, хлева и амбары.
И она знала, что должна найти источник. Не для мести. А чтобы защитить это хрупкое, только начавшее прорастать доверие. Чтобы спасти не только яблоню Матрёны, но и ту тонкую, невидимую нить, что начала тянуться от её сторожки к сердцу деревни.