Глава 6. Сарай с сеном и упрямство
Глава 6. Сарай с сеном и упрямство
Идти в саму деревню средь бела дня было вызовом. Элиана это понимала. Она не надела своего лучшего платья (его у неё и не было), но тщательно вычистила и отряхнула свой обычный, землистого цвета наряд. Волосы убрала в тугую, аккуратную косу. Вместо сумки со склянками взяла небольшую плетёную корзинку, куда положила свёрток с приготовленной припаркой, маленькую склянку с мёдом для «подкупа» пациента и чистые лоскуты для бинтов. Она должна была выглядеть не как таинственная ведунья, а как знающая девушка, пришедшая по делу.
Дорога от сторожки к мельнице шла по окраине Просек. Она чувствовала на себе взгляды: из-за ставень, из-за плетней. Но теперь в этих взглядах, кроме страха и подозрения, читалось и любопытство. Слух о чае для Катерины и рыбьем жире от старосты, видимо, уже сделал своё дело.
Мельница стояла на отшибе, у запруженной части ручья. Само строение было большим, тёмным, пропахшим мукой и сыростью. Рядом, под навесом, ютился полуразвалившийся сарай для инструментов и, судя по всему, сена.
Дверь в мельницу была закрыта. Элиана постояла в нерешительности, затем направилась к сараю. Из полутьмы внутри доносилось недовольное, хриплое урчание.
— Федот? — тихо позвала она, присев на корточки у входа. — Федот, иди сюда. У меня для тебя кое-что есть.
Урчание стихло. В глубине, среди золотистых клочьев сена, замерцали два жёлтых, недружелюбных глаза. Старый кот, огромный, лохматый, с одним порванным ухом, смотрел на неё с предельным недоверием. Его правая передняя лапа была неестественно поджата.
Элиана медленно, без резких движений, достала склянку с мёдом, откупорила её и поставила на землю. Сладкий, тёплый запах разлился в воздухе.
— Вот видишь, ничего страшного, — говорила она мягким, напевным голосом, тем самым, которым уговаривала распуститься бутон или успокаивала дрозда. — Просто мёд. Просто посмотреть лапку.
Глаза кота чуть смягчились. Нос дрогнул. Осторожно, явно превозмогая боль, кот сделал шаг, потом ещё один, вылезая на свет. Он подошёл к склянке, обнюхал её и принялся аккуратно лакать густую сладость.
Это был её шанс. Элиана не стала сразу хватать его. Она протянула руку и позволила коту обнюхать свои пальцы. Потом, всё так же медленно, коснулась его загривка, начала гладить. Кот на секунду замер, но мёд и спокойные, уверенные движения сделали своё дело — он не отпрянул.
— Хороший, — бормотала она. — Сейчас я посмотрю, и всё будет хорошо.
Её пальцы, осторожные и чуткие, ощупали больную лапу. Не перелом, слава Лесу. Старый вывих или глубокое воспаление сустава. Болезненное, изматывающее, но поправимое. Она достала из корзинки тёплую (согретую у груди) припарку в льняном мешочке и мягко приложила её к опухшему суставу.
Кот вздрогнул и хрипло мяукнул, но не вырвался. Травяное тепло, пропитанное намерением снять боль, начало делать свою работу.
— Что ж ты тут делаешь, девица?
Голос за спиной прозвучал как удар топора по пню. Элиана вздрогнула, но руки её не дрогнули, продолжая удерживать тёплую припарку на лапе кота.
Она обернулась. В проёме сарая стоял мельник Гаврила. Широкоплечий, седой, с лицом, изборождённым морщинами, как мельничным жерновом, и пронзительными, цвета мокрого гранита, глазами. В них читалось не столько гнев, сколько глубокая настороженность.
— Здравствуйте, — тихо сказала Элиана, не вставая. — Я смотрю вашего кота. У него воспаление в суставе. Я положила тёплую припарку из трав. Она снимет боль и опухоль.
Гаврила молчал, глядя то на неё, то на кота, который, забыв про боль, снова уткнулся носом в мёд.
— Кто звал? — спросил он наконец.
— Петрик, сын угольщика. Он видел, что Федот хромает. А я… я разбираюсь в травах. Решила помочь.
— «Разбираешься в травах», — мельник произнёс это так, будто пробовал на вкус странное слово. — Катерине, слыхал, помогла.
— Да.
— И чай ей какой-то дала.
— Простой сбор. Кипрей и душица.
Гаврила шагнул ближе, и Элиана почувствовала запах муки, пота и старого дерева. Он присел на корточки рядом, и его крупная, узловатая рука потянулась не к ней, а к коту. Старый Федот, к её удивлению, тут же потёрся мордой о его ладонь, замурлыкав.
— Дурак старый, — буркнул мельник, но в его голосе прозвучала сдержанная нежность. — Упал, видать, с крыши сарая, гоняясь за воробьями. Две недели уже мучается. А к знахарке не потащишь — она, покойница, котов не жаловала.
Он поднял взгляд на Элиану. Его взгляд был тяжёлым, испытующим.
— И что, поможет твоя… припарка?
— Не сразу. Нужно делать её три дня, утром и вечером. Потом покой и тепло. Будет хромать ещё, но не так сильно. Боль уйдёт.
Гаврила молча смотрел на кота, на её руки, всё ещё прижимающие травяной мешочек. В его молчании была целая буря сомнений, предрассудков и прагматизма.
— Ладно, — отрезал он наконец. — Делай. Три дня, говоришь?
— Да. Я… я могу приходить сама, если позволите. Или покажу вам, как готовить.
— Приходи, — коротко бросил он, поднимаясь. — Лучше ты. У меня руки не для такого. — Он сделал шаг к выходу, затем обернулся. — И девица…
— Элиана.
— Элиана. Не надейся на благодарность. И на разговоры. Я человек тихий. Но если поможешь Федоту… — он мотнул головой в сторону мельницы, — муки мешок получишь. Белой. На хлеб. Это — плата. Чтоб без долгов.
И он ушёл, оставив её в сарае с мурлыкающим котом и лучами солнца, пробивавшимися сквозь щели в досках.
Элиана выдохнула. Не «спасибо». Не дружба. Но договор. Честный, прямой обмен: её умение на его муку. В мире людей, особенно таких, как Гаврила, это было куда прочнее слов.
Она допоила кота мёдом, закрепила припарку лёгкой повязкой (кот покорно позволил) и пообещала вернуться вечером.
Возвращаясь по деревне, она несла в корзинке уже пустую склянку, но внутри у неё было чувство, тяжелее и ценнее мешка муки. Она прошла по Просекам не как призрак, а как человек, у которого есть дело. И на этот раз из-за плетня её не окликнули. Просто смотрели. Молча.
Она сделала ещё один шаг. Маленький, но твёрдый. А впереди был вечерний визит и две новые встречи: одна — с упрямым котом, а вторая, возможно, с не менее упрямой тенью из леса, которая наверняка наблюдала за всем этим.