Глава 5. Благодарность и рыбий жир
Глава 5. Благодарность и рыбий жир
Прошло три дня. Туманное утро сменилось хмурым, моросящим днём, который окрашивал мир в оттенки серого и жёлтого — цвет пожухлых листьев и влажной коры. Элиана сидела у стола, склонившись над толстой луковицей безвременника, аккуратно снимая с неё тончайшую плёнку для будущего обезболивающего экстракта, когда снова услышала шаги.
На этот раз это были не робкие шажки Петрика, а тяжёлая, уверенная поступь. Кто-то шёл прямо к её двери, не таясь.
Сердце ёкнуло. Лаврентий? Или кто из тех, кто требовал сжечь травы? Она отложила нож, вытерла руки и подошла к дверии, приготовившись к худшему.
На пороге стояла женщина. Не Матрёна-сплетница, а другая — высокая, худая, с усталым, но умным лицом и глазами, в которых читалась глубокая, застарелая боль. Это была Катерина, мать Петрика. В её руках был не горшок, а небольшая лукошко, прикрытое чистым полотенцем.
— Добрый день, — хрипловато сказала женщина. — Я… Катерина. Петькина мать.
Элиана, не говоря ни слова, распахнула дверь шире — немой приглашение.
Катерина переступила порог, оглядела сторожку тем же практичным, оценивающим взглядом, каким смотрела, наверное, на избу или хлев. Но в её взгляде не было ни страха, ни осуждения. Была усталость и… осторожная надежда.
— Чай твой, — начала она, ставя лукошко на стол. — Пила, как велела. Боль… отступила. Не ушла совсем, нет. Но теперь она как тупая заноза, а не как нож под ребром. Я… я ночь проспала. Впервые за полгода.
Голос её дрогнул. Это было огромное признание. Больше, чем просто «помогло».
— Я рада, — искренне сказала Элиана. — Значит, травы нашли общий язык с вашим телом. Нужно продолжать, ещё неделю. Потом сделаем перерыв.
Катерина кивнула, затем сдернула полотенце с лукошка. Внутри лежали четыре крупных, цвета глины куриных яйца, аккуратный круг домашнего сыра, завёрнутый в листья, и маленькая деревянная баночка.
— Это тебе. Не как плата, — женщина торопливо добавила, увидев, как Элиана пытается запротестовать. — А как… спасибо. От соседа. От человека. Яйца — мои куры. Сыр — от сестры. А это… — она ткнула пальцем в баночку, — рыбий жир. Староста Лаврентий передал. Говорит, если ты травами балуешься, то и это тебе в хозяйстве сгодится. От ран, мол, и для блеска в склянках.
Элиана взяла баночку. Это был не подарок. Это был символ. Лаврентий, грубый и подозрительный, нашёл способ передать нечто полезное, не теряя лица. Рыбий жир — ценная основа для мазей, антисептик. Он словно говорил: «Ты доказала пользу. Продолжай. Вот тебе инструмент».
— Передайте старосте… огромную благодарность, — сказала Элиана, и слова не были пустыми. — Это очень ценно.
Катерина снова кивнула, помолчала. Видно было, как она что-то обдумывает, собирается с духом.
— Петька говорит… ты и зверей лечишь. Кот у мельника, Федот, лапу волочит.
— Да, собираюсь посмотреть на него, — подтвердила Элиана. — Петрик просил.
— Мельник Гаврила… он не из злых, — осторожно сказала Катерина. — Но упрямый. Как бык. И старый кот для него — не зверь, а память. Жена покойная его принесла. Если бы ты… если б смогла помочь… Гаврила слова лишнего не скажет, но запомнит. Он на сходке вес имеет.
Элиана поняла. Катерина не просто делилась сплетней. Она давала совет. Подсказывала, чья благодарность может быть стратегически важной. Деревенская политика в действии.
— Спасибо, что сказали. Я постараюсь.
Катерина, сделав своё дело и передав послания, засобиралась. На пороге она обернулась.
— Люди боятся того, чего не понимают. И зла боятся больше, чем добра. Ты… ты даёшь добро. Осязаемое. Это… необычно. — Она на мгновение улыбнулась, и её усталое лицо преобразилось. — Продолжай, девица.
И ушла, оставив после себя не только яйца, сыр и рыбий жир, но и первое, тёплое чувство принятия. Не всеми. Одной женщиной. Но это был прорыв.
Элиана взяла баночку с рыбьим жиром, ощущая её прохладную гладкость. Потом подошла к полке и поставила её рядом с воском и мёдом — в ряд основ для будущих целебных мазей. Рядом лежала записка, которую Петрик тайком сунул в щель крыльца накануне: «Кот Гаврилы прячется в сарае с сеном. Лапа передняя, правая. Хромает сильно».
Она посмотрела в окно, в сторону деревни. Дождь перестал, и сквозь разорванные тучи пробился луч солнца, упав точно на крышу дальнего дома — мельницы.
«Хорошо, мельник Гаврила, — подумала она, беря «Сердце Леса» и открывая раздел о воспалениях суставов и старых травмах. — Займёмся твоим котом. А заодно посмотрим, можно ли вылечить человеческое упрямство».
Она принялась готовить простую, но эффективную согревающую припарку из корня окопника и ромашки. К рыьему жиру прикасаться не стала — он был слишком ценным, чтобы тратить на эксперименты. Но сам факт его присутствия на полке придавал ей уверенности. Она была уже не просто изгоем у леса. Она становилась… полезной. И в мире людей, и в мире выживания, это было сильнее любой магии Кандрагара.