Глава 27
Когда музыка стихла, обозначив конец песни, я устало сняла наушники.
— Очень хорошо, ты молодец, — похвалил У Санхёк, когда я вышла из кабинки и опустилась в кресло рядом с ним, чтобы переслушать запись. Сегодня он был единственным человеком за микшерным пультом из нашей команды, оставшимся до позднего вечера ради этого проекта.
Санхёк был немного старше меня, высокий и худощавый, с крупными чертами лица и угловатой фигурой. Очки и строгий стиль одежды — рубашка и брюки — придавали ему вид скорее школьного учителя, чем музыканта и сонграйтера. Несмотря на это, он был невероятно талантлив и глубок, и мы быстро сдружились на почве любви к музыке и готовке. Когда он задерживался со мной допоздна, работать было легко и приятно.
Мы несколько раз прокрутили запись на колонках. Санхёк, откинувшись в кресле, сосредоточенно покачал головой, потом придвинулся ближе к столу.
— Давай ещё попробуем: возьми припев немного выше, чуть более эмоционально, как будто ты вот-вот расплачешься, — он сцепил пальцы и оперся подбородком, не отрывая взгляда от экрана с разложенной на семплы песней. — Это ведь момент, когда братья встречаются после пятнадцати лет разлуки. Нужно сделать так, чтобы зрители заплакали.
— Да, я помню эту сцену, — кивнула я, прокручивая в голове сюжет, выученный мною наизусть из синопсиса к дорама. — Чон Ун всю жизнь считал, что его брат Чон Ён погиб во время переворота, и тут, после стольких лет, они встречаются. Это будет мощная, трогательная сцена.
Я потёрла колени, поднялась и направилась к комнатке для записи, собравшись с духом сделать это уже в десятый раз за сегодня.
— Давай запишем ещё раз. На этот раз сделаю, как надо.
Он одобрительно мне кивнул, и я вновь заняла свое место у микрофона. И так каждый день уже столько месяцев. Каждый день был похож на день сурка: я приходила сюда рано утром, больше напомиющая зомби, чем человека, и уходила поздним вечером, выжатая, как лимон. Сил не оставалось ни на что — даже разговаривать не хотелось. Поэтому каждый вечер я просто возвращалась к Сонми, к, ставшему родным за столько времени, дивану, и падала на него из последних чувств.
В этот раз, как и всегда, я открыла дверь своим ключом и вошла в маленькую квартиру подруги. Сонми сидела за столом, подобрав под себя ногу, погруженная в работу на ноутбуке. Я хлопнула дверью, привлекая её внимание.
— Каждый день всё позже и позже, — пробормотала она, мельком взглянув на меня, прежде чем вернуться к монитору.
— Привет, — выдавила я из себя. На большее просто не было сил.
— Хочешь рамён? Я сегодня купила пару пачек, — предложила она, не отрываясь от экрана. — Или погрей себе рис.
В ответ я лишь что-то промычала и поплелась к дивану. Опустилась на него прямо в куртке и уставилась в темный экран телевизора, смотря сквозь него. Мысли медленно плавали в голове, пустота окутала сознание. Интересно, Чан всегда так себя чувствует, буквально ночуя в студии? Если так, то я ему искренне сочувствую. Хотя он еще и умудрялся работать дома после изнурительных часов на записи. Его трудолюбию можно только позавидовать. Как он там? Надеюсь, поел сегодня хоть что-нибудь.
Внезапно желудок громко заурчал, будто внутри завелся кит, поющий свои серенады о том, что я совсем забыла про еду. Мой рацион в последние месяцы напоминал ночной кошмар: пять чашек кофе и скромный обед на бегу. Иногда на ужин не хватало сил, поэтому я его пропускала.
Где та Хаын, домашняя и уютная, которая кружила по дому, начищающая полы до блеска? Где Хаын, от которой пахло вкусной едой? Теперь от меня пахнет только кофе и хроническим недосыпом.
Дымящаяся миска рамёна сама оказалась на журнальном столике напротив меня, как и палочки. Запах горячей лапши немного привел меня в чувство, и через несколько минут я наконец-то стала чувствовать себя человеком. Я смогла снять куртку и откинула её на кресло рядом.
— Спасибо, Сонми, — я сказала чуть громче, возвращая пустую миску на столик. — Мне даже неловко, что ты обо мне так заботишься. Я ведь ничего не делаю по дому, только и пропадаю в студии.
— Не переживай об этом, — Сонми села рядом и мягко коснулась моего плеча. — Начинать что-то новое всегда непросто, поэтому я все прекрасно понимаю.
— Мне, наверное, стоит поискать себе жилье... Я уже и так засиделась у тебя, — я не решалась поднять глаза и продолжала смотреть на опустевшую миску.
— Ты что? Зачем? — Сонми искренне удивилась. — Живи, сколько тебе нужно. Ты меня совсем не стесняешь. А если ты съедешь, кто принесет тебе рамён, когда ты в таком состоянии? Может, останешься у меня, пока Чан не вернется?
Чан... Черт, Чан. Стоило только подумать о нем, как глаза предательски защипало. Как же я скучаю. До его возвращения еще так долго, и разлука давит тягостной тяжестью на сердце. Пусть мы и не можем болтать часами напролет, как подростки, я всегда чувствую его поддержку. Она прячется в каждом снимке, который он мне присылает, — будь то смешные рожицы или захватывающие виды городов, в которых я еще не бывала. Иногда ребята записывают мне целые видео: Феликс и Чонин однажды танцевали под популярный трек; Джисон с юмором пел о нелегкой жизни без моего кимчи; Чан с Чанбином устроили шуточный рэп-баттл; Сынмин исполнил одну из своих баллад под гитару; а Хёнджин проникновенно читал стихи Ким Соволя. Эти моменты согревали меня, и я бережно хранила каждое сообщение, которое он мне присылал.
Я несколько раз заморгала, чтобы спрятать слезы, но не удержалась и тихо шмыгнула носом. Сонми всё поняла без слов: обняв меня, она осторожно уложила мою голову к себе на плечо, и я поняла, что больше скрываться бессмысленно.
— Я так скучаю, Сонми, — прошептала я, утирая слезы тыльной стороной ладони. — Мне так тяжело.
— Тише, тише, — она погладила меня по волосам. — Скоро твой Чан вернется. — Её слова звучали как обещание, которому обязательно суждено сбыться.
Я много думала о том, как заполнить эту тяжелую пустоту внутри. Была мысль забрать Джихуна, который остался у родителей, но пока это так и остается мечтой. Найти в себе достаточно сил, чтобы вернуться в родительский дом после всего, что произошло, и столкнуться с последствиями скандала, устроенного мамой в общежитии Хаджуна, кажется невозможным.
С танцами, которые я всегда любила, тоже не складывается. Намджун принял мой отказ работать преподавателем в его студии, но даже для простых занятий у меня теперь нет времени. Как бы я ни пыталась подстроить график, всё равно задерживаюсь в студии до позднего вечера, оттачивая вокальные партии. Я понимаю, что мне еще многое нужно наверстать: слишком много времени я потратила, скрываясь от пения. Теперь все силы уходят на то, чтобы оправдать ожидания компании.
Вся моя энергия — и физическая, и душевная — словно растворяется, как соль в горячей воде. Я истощена, и найти иной источник, который вернул бы мне силы и вдохновение, сейчас просто не в моих силах. Единственный, кто мог бы помочь вынести этот тяжкий груз, свалившийся на меня за последние полгода, — это Чан. Одним прикосновением он снимает с меня всю боль и тревоги, словно смывает пыль прошедших невзгод. Его объятия — как крепость, защищающая меня даже в самый жестокий шторм, а его слова, которые он тихо шепчет, словно заклинание, заставляют сердце трепетать, и ты чувствуешь, как в тебе заново загорается жизнь.
Мне нужен Чан. Как никогда прежде, я жажду увидеть его, почувствовать, как его присутствие разливается во мне теплом, даруя силы, которые мне так необходимы.
Я излила все свои слёзы на плече у Сонми, тихо рыдая почти полчаса, пока не заметила, как подступившая усталость захлестнула меня с головой, словно могучая волна, и я погрузилась в забытье. Слёзы вытянули из меня последние остатки сил, и сон пришёл незаметно, унося меня в тёплую тьму, где на мгновение можно было забыть обо всех тревогах.
Ли Джису организовала для нас, музыкантов, редкую возможность — посетить съемочную площадку, где создавалась дорама, в которой звучала наша музыка. В честь окончания работы мы получили шанс увидеть своими глазами, как оживает история, в которую вложили столько труда и души. Когда я вошла в павильон, где была воссоздана атмосфера императорского дворца эпохи Чосон, у меня перехватило дыхание от невероятного великолепия декораций. Все вокруг выглядело так реалистично, что сложно было поверить, что это лишь искусно выстроенный фон: изысканная мебель, вручную расписанные ширмы, резьба, украшенная камнем и позолотой, — словно мы перенеслись в прошлое.
Свет и камеры были установлены так, чтобы подчеркнуть величие интерьера и уловить тончайшие эмоции актеров, которые в традиционных костюмах репетировали неподалеку от нас. Нас попросили держаться в стороне и не мешать процессу. Мы выстроились в одну линию, ожидая, когда начнутся съемки, а вокруг царила тихая, но напряженная суета: гримеры и костюмеры доводили до совершенства каждый штрих, готовя сцену, словно драгоценную мозаику. Все было нацелено на то, чтобы создать точную и захватывающую картину средневековой Кореи.
Мне нравилось находиться здесь — мечта о том, чтобы хоть раз увидеть, как рождается магия кино, вдруг стала реальностью, и мысль о том, что я приложила к этому руку, отзывалась внутри теплым волнением. Вдруг мое внимание привлек высокий мужчина, выделяющийся на фоне окружающих. Он проходил мимо нас в сопровождении небольшой свиты: визажистка, бегущая рядом, поправляла его грим, а костюмер осторожно расправлял складки на его костюме — лиловом турумаги с цветастым узором. Лишь когда он оказался в центре площадки, я смогла рассмотреть его: Пён Усок, исполнитель главной мужской роли, точнее двух, так как ему предстояло играть в этой истории близнецов.
Его лицо излучало редкую гармонию: светлая кожа, высокие скулы и плавные линии, придающие чертам благородство и спокойствие, словно созданные для роли принца. Темные глаза, обрамленные длинными ресницами, добавляли его облику глубины и таинственности, а традиционный корейский костюм еще больше подчеркивал хрупкую, но изысканную красоту. Волосы высоко собраны в пучок на старый манер и окольцованы серебряной заколкой со шпилькой, лоб скрывал манган. Сошедший словно с древних полотен, Пён Усок взглянул в нашу сторону на краткий миг, но тут же переключился, когда режиссер скомандовал: «Мотор!».
Началась сцена из финальной серии: Чон Ун признавался О Хари в чувствах, несмотря на то, что знал о её любви к его брату-близнецу, с которым только недавно вновь обрел связь. Будучи сыном свергнутого короля, Чон Ун чудом уцелел и с тех пор скрывался, вынашивая планы по восстановлению своей семьи на троне. Теперь он должен был бороться не только за власть, но и за любовь — за сердце девушки, которая сама еще не знала, кто ей дороже.
Сцена трогала до глубины души: слова, полные боли и надежды, слезы, наполнявшие глаза актеров, создавали атмосферу, в которой дыхание замирало. Я не могла оторваться, смотрела, не мигая, сложив руки на груди, словно хотела удержать дрожь.
— Какой же Пён Усок красивый, — едва слышно прошептала Чхве Суджи, маленькая полноватая девушка с круглым лицом, которая играла на всех возможных традиционных инструментах и отвечала за историческую точность в нашей музыкальной команде. — Он принц моего сердца, — добавила она с мечтательным вздохом.
— Да обычный актер, чего тут такого, — фыркнул Санхёк, заметив ее мечтательный взгляд.
— Мужчины! — Суджи махнула на него рукой, улыбаясь. — А ты что думаешь, Хаын? — обратилась она ко мне.
Я лишь пожала плечами, не зная, что ответить. Да, он был симпатичным, высоким и статным, как и полагается актеру, но в моем сердце уже давно жил образ другого человека — того, кто, казалось, мог осветить мир одной своей улыбкой. При одной мысли о нем сердце замирало, и, невольно улыбнувшись, я погрузилась в воспоминания о том, кто был для меня дороже всех актеров мира.
Спустя какое-то время объявили перерыв, и я почувствовала на себе чей-то внимательный взгляд. Оглянувшись, я заметила Ли Джису, которая, помахав мне, подзывала к себе. Оставив нашу небольшую группу, которая уже увлеченно обсуждала увиденные сцены, я направилась к наставнице и композитору этой дорамы. Ли Джису, взяв меня под руку, энергично повела меня куда-то, её шаги были уверенными и торопливыми.
— Хочу познакомить тебя с одним человеком, — сказала она спокойно, сдержанно, но не сбавляя темпа.
Через мгновение мы оказались перед Пён Усоком. Он стоял в том же ханбоке, в котором снимался несколько минут назад. Я остановилась как вкопанная, не доходя до него несколько шагов. Ли Джису обратилась к нему голосом, звучащим почти лебезящим тоном:
— Господин Пён, вот та самая девушка, о которой я вам рассказывала. Наше сокровище, голос всей моей работы, — Со Хаын.
Я собралась с силами, сделала несколько шагов вперед, чтобы подойти ближе, и поклонилась ему. Он ответил мне лёгким поклоном, его взгляд был доброжелательным и, как мне показалось, чуть изучающим.
— Рад знакомству, Со Хаын-си, — произнёс он мягким, глубоким голосом, от которого у меня по коже прошла лёгкая дрожь.
— Мне тоже очень приятно, — выдавила я с натянутой улыбкой, чувствуя себя неловко и никак не решаясь поднять на него глаза.
Он сделал шаг ко мне, сокращая дистанцию, и я рефлекторно огляделась, но Ли Джису уже успела незаметно отойти, оставив нас наедине. Мое волнение усилилось, сердце забилось ещё сильнее, будто готово было выскочить из груди.
— Я много слышал о Вас от госпожи Ли, — начал он, его тон был искренним и чуть насмешливым. — Она не раз хвалила Вашу работу, и мне посчастливилось послушать музыку, которую Вы и Ваша команда создали для «Теней короны».
С каждым его словом он всё ближе, и вот между нами остается едва полметра. Я, наконец, подняла взгляд — его высокий рост заставил меня немного изогнуть шею, чтобы увидеть лицо. Мои пальцы инстинктивно потянулись к волосам, и я нервно стала перебирать прядь, чувствуя, как сердце колотится, будто затравленный зверёк.
— Правда? — проговорила я сдержанно, пытаясь взять себя в руки, хотя голова была готова закружиться от его близости. — Спасибо, — тихо добавила, снова опустив глаза.
— Вы знаете, ваша музыка произвела на меня сильное впечатление, Со Хаын-си, — с лёгкой улыбкой он наклонился чуть ближе, стараясь поймать мой взгляд, и мне не оставалось ничего, как взглянуть ему в глаза, в которых читался явный интерес. — Поэтому я позволил себе попросить госпожу Ли организовать это знакомство.
Я растерялась, слова словно застряли в горле, будто преграда из невидимых шипов не давала им вырваться наружу. Этот разговор, такой внезапный и смущающий, сбил меня с толку. Было странно и непривычно слышать похвалу в свой адрес, особенно от столь известного человека, как он. И всё же что-то в его взгляде заставляло меня насторожиться, будто за этой изучающей маской пряталось нечто двойственное, что я не могла разобрать, хотя мне всегда казалось, что я могла прочитать любого человека. Видимо, актеры, умело скрывающие любые эмоции и намерения, в это число не входили. Я огляделась — вокруг толпилось множество людей, но никто не обращал на нас внимания, и внезапно появилось ощущение, что мы одни в этом огромном шумном павильоне.
— Я тоже видела несколько Ваших работ, — наконец выдохнула я, изо всех сил стараясь говорить уверенно. Я прямо посмотрела на Усока; он улыбался своей обворожительной улыбкой, на щеках играли глубокие ямочки, от которых таяли все вокруг. — Вы действительно очень талантливы, сонбенним.
— Да? Приятно слышать, что кому-то это нравится, — он говорил легко, как будто это для него ничего не значило. — Поверьте, я прошёл долгий и непростой путь, чтобы оказаться здесь, так же, как и Вы.
Раздалась команда помощника режиссёра, что сейчас будет новая сцена и исполнители главных ролей должны собраться на площадке.
— Увижу ли я Вас снова? — почти шёпотом произнёс Усок, наклонившись ближе и невзначай касаясь моего плеча. — Мне хотелось бы узнать Вас лучше... Ваш голос не выходит у меня из головы.
Щёки загорелись огнем, кровь волной накрыл лицо. Дышать становилось тяжело, словно кто-то держит меня за шею, и я не могу сделать вдох и вымолвить хоть слово. Я тут же отпрянула, словно от горячего чайника, отступив на пару шагов, и с каждым мгновением его обаяние меркло в моих глазах. В этот момент он больше не казался мне очаровательным — напротив, он походил на искусителя, привыкшего получать желаемое благодаря своему положению. На его губах мелькнула тонкая, почти коварная полуулыбка, но, увидев моё движение назад, он тут же её убрал, как будто переключил эмоцию переключателем. Теперь лицо Усока было непроницаемым.
— Спасибо за комплимент, но боюсь, это невозможно, — я низко поклонилась, изо всех сил сдерживая дрожь в голосе. — Я уже... — Что сказать? Я уже что? — Обручена! — выпалила я, сама не веря своим словам, в надежде, что он поверит в них. — Я не ношу кольца, но у меня есть жених. Мы поженимся, как только он вернётся из командировки. Прошу извинить меня. Всего хорошего, — я быстро поклонилась ему ещё раз и, не дожидаясь его ответа, стремительно направилась к выходу из павильона.
Сердце колотилось так, что казалось, его стук отдавался эхом в ушах, а ком в горле сдавливал дыхание. Оказавшись на улице без куртки, я глотнула холодный майский воздух, широко открыв рот, словно изголодавшаяся по кислороду. Почему май в этом году такой холодный? Или мне так кажется, потому что Чана нет рядом?
Почему я позволила себе стушеваться? Нужно было сказать этому человеку всё, что я о нём думаю. Почему, стоя там перед ним, я чувствовала себя словно под гипнозом его обаяния? Я хлопнула себя по лбу. Глупая Хаын! Я осталась стоять на ветру перед павильоном, пробираемая до дрожи — ветер продувал тонкую блузку, пальцы уже начинали неметь, но вернутся не могла. Не хотела снова ловить на себе этот взгляд, будто впивающийся в самую суть. Единственным верным решением было уехать и не возвращаться. И я его приняла.
— Привет, Джун-а, — произнесла я, услышав, как он копошится на той стороне линии. Я звонила брату, пока такси везло меня домой прочь от этой неприятной истории. — У тебя ещё действует фанатский мембершип? Сможешь записать меня на фансайн в Париже?
Дальше оставалось только следовать плану. Получить электронное разрешение на въезд во Францию оказалось проще простого — оно пришло меньше чем за сутки. Я изучила расписание тура группы по Европе и знала, где они будут в тот или иной день. Кроме того, Чан постоянно сообщал мне о своих передвижениях, присылая сообщения и фотографии. Когда он позвонил мне из Брюсселя, я уже сидела на чемодане — в буквальном смысле, потому что после этого разговора меня ждал самолёт и пятнадцатичасовой перелет через полмира, не считая таможенного контроля и дороги до отеля.
Я не собиралась предупреждать Чана о своём приезде — хотелось сделать ему сюрприз. Единственный, кто знал о моих планах, был Хаджун, пообещавший держать всё в секрете. Надеюсь, он сдержит слово, ведь болтливость у него такая, что даже Джисон мог бы позавидовать.
На скорую руку приведя себя в порядок после долгого перелета, всё ещё чувствуя мучительную головную боль от смены часовых поясов, я направилась на фансайн. Стоять в душной очереди среди фанатов оказалось настоящим испытанием: ноги отекли после многочасового полета, и мне едва удавалось сдержаться, чтобы не сбросить ботинки прямо здесь и не остаться босиком. Час сменял час, но каждая минута сокращала расстояние до него. Я крепко сжимала альбом, который привезла из Кореи. Это была не моя вещь — альбом принадлежал брату, но он великодушно позволил мне взять его с собой ради этой авантюры по внедрению в фанклуб Stray Kids.
Вокруг были почти одни европейцы, говорившие в основном по-французски, но я слышала и английскую речь. Они оживленно обсуждали, кто из участников группы им нравится больше, какие черты они в них любят, какие они в жизни по их представлениям, и я не могла не улыбнуться, слыша их предположения, порой довольно далекие от правды. Со мной никто не пытался заговорить: я выглядела среди них чужой, и меня это устраивало. Я была здесь ради одного человека, который в этот момент занимался другими девушками, пришедшими увидеть его в этот ненастный день.
Когда наконец подошла моя очередь, и я начала проходить вдоль стола с участниками, первым меня заметил Минхо. Он легонько толкнул в бок Феликса, и мы обменялись короткими улыбками, каждый оставляя свой автограф на альбоме, чтобы никто не заподозрил нашего знакомства. Я говорила с ними на английском: Лино ограничился сдержанным кивком, а вот Ёнбок охотно поддержал короткий диалог.
Он бросил взгляд на Чана, который сидел дальше, за Хёнджином и Чанбином, и вряд ли за всем этим шумом мог бы догадаться о происходящем раньше времени.
— Он сейчас с ума сойдет, — шепнул мне Феликс, хитро улыбнувшись. — Может, нам сразу позвать медиков?
— Тихо, — Минхо дружески толкнул его в плечо, чтобы тот не выдал ничего лишнего, и тут же переключился на следующую девушку в очереди, начав милую беседу.
Я прошла мимо Чанбина, который, увидев меня, округлил глаза и уже открыл рот, но я быстро приложила палец к губам, и он смущенно отвел взгляд, заговорив с Хёнджином, чтобы я могла спокойно пройти к Чану без излишнего внимания. Объятий и эмоциональной сцены я не ожидала, но реакция, возможно, была бы бурной, и мне хотелось пройти без шума.
Наконец настал момент. Я встала перед ним, но он поначалу даже не поднял голову.
— Привет, Чан-а, — произнесла я по-корейски, выдав себя.
Он резко поднял взгляд и замер. Часто моргая, он словно пытался убедиться, что перед ним действительно я. Мы несколько секунд молчали, просто глядя друг на друга. Его лицо, немного уставшее под слоем грима, выглядело сосредоточенным и удивленным.
— Ты... — прошептал он наконец. — Как?
— Самолеты Сеул–Париж летают два раза в неделю, просто купила билет, — я пожала плечами, делая вид, что это сущий пустяк.
— И надолго? — Он огляделся, и его взгляд остановился на Феликсе, который показал ему большой палец и подмигнул.
— Я останусь на все дни, что вы будете в Париже, — ответила я, не сводя с него глаз, пока он вертел в руках коробку с альбомом, будто не в силах сосредоточиться.
Он кивнул, придвинул мне альбом, и я потянулась за ним. Моя рука легла на обложку, но он вдруг перехватил её и легко пожал.
— Спасибо... что ты здесь, — сказал он с короткой улыбкой, от которой у него на щеке появилась маленькая ямочка.
Я ответила ему такой же улыбкой.
— Обращайся, — подмигнула я, высвободив руку, взяла альбом и, с трудом подавив желание оглянуться, поспешила к выходу.
Я сидела в гостиничном номере, глядя на экран телефона, и в ожидании казалась себе как натянутая струна. Спать не хотелось совсем, как и исследовать город за окном — весь мой мир сузился до одной мысли, одного желания: снова увидеть его. Часы тянулись бесконечно, пока тишину комнаты не прорезал громкий звонок телефона. Это был Чан.
— Как ты? Что это вообще было? — раздался его взволнованный голос, срывающийся на дыхании. — Ты меня полностью сбила с толку своим появлением!
— Прости, — тихо ответила я, едва сдерживая улыбку. — Ты уже освободился?
— Да... где ты? Я хочу увидеться, — его голос был твёрд и решителен. — Скажи мне адрес, я приеду.
— А как же охрана и ребята? — спросила я, внезапно беспокоясь о том, как он выберется, зная, что завтра у них концерт.
— Придумаю что-нибудь, — решительно отозвался он. — Парни меня прикроют.
— Ладно, я пришлю геолокацию, — ответила я, закусывая губу и чувствуя, как волнует само ожидание.
— До встречи, — едва слышно произнес он, в его голосе было тепло, как будто он был совсем рядом.
— До встречи, — повторила я, и звонок оборвался.
Поспешно переодевшись и поправив прическу, я почти выбежала из номера, ощущая, как сердце стучит от предвкушения. Ноги сами несли меня по коридору, по лестнице, вниз, через лобби, на улицу — к нему. Я не знаю, сколько времени прошло, пока я стояла, взволнованная, на холодном воздухе, но стоило ему выйти из такси, как я тут же бросилась в его объятия.
Крепкие руки обвили меня за талию, а его губы осыпали лицо поцелуями — я зажмурилась, потому что не могла больше ничего видеть, кроме него, чувствовать, кроме него. Он прижимал меня к себе так, будто до сих пор не мог принять, что я здесь, так близко, рядом. Его запах, его тепло окружили меня, словно укутывая от всего мира. Мне казалось, я могу просто раствориться прямо здесь, у входа в отель, забыв обо всем.
Когда он наконец отстранился, чтобы взглянуть на меня, его глаза сияли, наполненные влагой, и в них отражались тёплые огни вечернего города.
— Ты здесь... я не могу в это поверить, — прошептал он, словно боясь, что это мираж, который исчезнет.
— Я сама не верю, что действительно решилась приехать, — я улыбнулась, коснулась его носа своим, легко потерлась. — Но я больше не могла терпеть это расстояние между нами.
Он ответил долгим, сладким поцелуем, его губы мягко скользили по моим, словно проверяя, правда ли я здесь, не сон ли это. Его руки крепче сжимали ткань моего пальто, как будто не могли меня отпустить. С каждой секундой я погружалась в это ощущение, теряя счёт времени. Оторваться от него стоило мне огромного усилия — он посмотрел на меня с легким недоумением, будто мы и впрямь могли так простоять и целоваться до самого утра.
— Пойдем куда-нибудь, — предложила я, стараясь скрыть волнение, ощущая, как голод напоминает о себе. — Я до ужаса голодная.
— Конечно, — он кивнул, легко улыбнувшись. — Пойдем.
Чан взял мою руку, переплетая наши пальцы, и мы пошли по ночной улице, не произнеся ни слова — в этот момент казалось, что слова были не нужны. Мы просто шли рядом, вдвоем, рука в руке, чувствуя, как тихий город укрывает нас своим покоем. Люди проходили мимо, парами и поодиночке, не обращая на нас внимания. Это ощущение свободы, когда не нужно прятаться за масками, боясь, что кто-то узнает, подглядывая, — ощущение, что нас двоих связывает только наше собственное маленькое пространство, было таким легким, почти невесомым.
Вечер уже давно опустился на Париж, город замер в уютной, мягкой темноте, и мы нашли место на одной из маленьких, извилистых улочек Латинского квартала. Фонари отражались в влажной мостовой, и их свет, тёплый и немного приглушённый, вел нас к старинному фасаду уютного кафе с витражными окнами и простыми металлическими стульями под красным навесом.
Внутри было тепло и многолюдно. Мягкий гул голосов и тихая песня французского шансонье словно парили в воздухе, добавляя этому месту по-настоящему французский колорит. За деревянными столиками парижане сидели бок о бок с туристами, кто-то говорил по-французски, кто-то — на смеси английского и других языков, но атмосфера была одинаково теплая и живая для всех. За барной стойкой сидели завсегдатаи: мужчины в шляпах, пьющие своё красное вино и обсуждающие новости дня. Тихо из колонок раздавался мелодичный мужской голос, рассказывающий какую-то очень знакомую историю своим бархатным баритоном:
Tu sais, je n'ai jamais été
(Знаешь, я никогда не был так счастлив)
Aussi heureux que ce matin-là
(Как в то самое утро)
Nous marchions sur une plage
(Мы шли по пляжу)
Un peu comme celle-ci
(Немного похожему на этот)
C'était l'automne,
(Была осень)
Un automne où il faisait beau
(Та осень, когда стоит хорошая погода)
Une saison qui n'existe
(Время, которое бывает)
que dans le Nord de l'Amérique
(Лишь на севере Америки)
Là-bas on l'appelle l'été indien
(Там его называют «индейским летом»)
Неровное освещение, создаваемое старыми лампами и канделябрами на стенах, бросало тени на рельефные стены и рамы черно-белых фотографий. Официант — подтянутый, с легкой небрежной щетиной, в белой рубашке и чёрном фартуке, — умело лавировал между столиками, неся подносы с дымящимся луковым супом и золотистыми тарелками стейка с фритами. Время словно замедлилось, и казалось, что эти люди, вино, оживленные разговоры, будут оставаться здесь вечно. Словно одна из этих фотографий со стены вдруг обрела цвет и ожила.
Mais c'était tout simplement un automne
(Но по сути это уже была просто осень)
Avec ta robe longue tu ressemblais
(В своём длинном платье ты была похожа)
A une aquarelle de Marie Laurenсоn
(На акварель кисти Мари Лорансон)
Et je me souviens,
(И я помню)
je me souviens très bien
(Я очень хорошо помню всё)
De ce que je t'ai dit ce matin-là
(Что я сказал тебе тем утром)
Il y a un an, y a un siècle, y a une éternité
(Год тому назад, век назад, вечность)
Мы устроились за маленьким столиком у окна, сквозь которое мерцал вечерний Париж, окутанный золотистым светом фонарей. На соседнем столике стояла корзинка с багетом, и рядом сидела пара друзей, их голоса вплетались в общий фон — мягкий, уютный, как будто каждое слово добавляло каплю тепла в общую атмосферу. К нам поспешил официант, протягивая меню; пришлось обратиться к нему на французском, пусть и с лёгким акцентом, но меня поняли. Чан смотрел на меня с каким-то особенным, завороженным выражением, словно не мог поверить, что я действительно здесь.
— Почему ты так смотришь? — спросила я, наклонившись к нему, чтобы он мог расслышать меня сквозь этот милый вечерний гул.
— Не знаю... Ты всё ещё кажешься мне нереальной, — ответил он, и, слегка смутившись, отвел взгляд к окну. Но его рука тем временем нашла мою, и он нежно взял её в свои ладони, большими пальцами поглаживая мои пальцы. — Я всё жду, что сейчас проснусь.
Я вглядывалась в его лицо, едва освещённое лампами зала. В полумраке были заметны тени, залегшие под его глазами, которые дневной грим обычно скрывал, и впалые щеки. Несмотря на счастливый блеск в глазах, его взгляд оставался усталым, глубоким, будто он носил в себе многомесячное напряжение.
— Ты хоть ешь что-нибудь? Ты выглядишь... ну, измученно, — заметила я, накрывая его руки своими. — Серьёзно, тебе надо беречь себя.
Он улыбнулся, и это смягчило выражение его лица.
— Всё хорошо, теперь всё хорошо, — он посмотрел мне в глаза, будто впитывая каждое слово, и с благодарностью снова улыбнулся. — А как ты добралась? Как тебя вообще отпустили?
— Отпустили? — я с трудом сдержала улыбку. — Я скорее сбежала. Всё случилось так быстро, что я поняла — если не приеду, потом пожалею. И теперь я здесь.
Чан приподнял брови, слегка наклонился вперёд, цепляясь за каждое слово.
— На днях я попала в... небольшую историю, — с трудом подбирая слова, я отвела глаза. — Меня познакомили с актёром Пён Усоком, и... ну, он оказался не слишком вежлив.
Его лицо напряглось, взгляд стал напряжённым, брови сведены к переносице, отчего появилась глубокая морщина.
— Что значит «не слишком вежлив»? Он что-то тебе сделал? — его голос дрогнул, руки крепче сжали мою.
— Нет-нет, ничего страшного, — заверила я, покачав головой. — Просто был слишком настойчиво хотел познакомиться. Я даже отшутилась, сказала ему, что у меня есть жених.
В его глазах напряжение сменилось лёгким облегчением, и он улыбнулся, лоб разгладился.
— Ну, это, может, и не так далеко от правды, — рассмеялся он.
— Ты снова об этом? — я с притворным возмущением скрестила руки на груди. — Разве мы это не обсуждали?
— Но ведь это же ты начала, — он засмеялся, но потом быстро перевёл тему. — Тебя не поругают за такое стремительное исчезновение? — спросил Чан, его глаза внезапно потемнели от волнения.
— Надеюсь, что нет, — я улыбнулась, стараясь его успокоить. — Санхёк прикроет меня на премьере, если это вообще понадобится. Моя работа там, по сути, закончена, так что никто особо не заметит моего отсутствия.
— Санхёк? — он слегка нахмурился, его лицо приняло задумчивое выражение, и Чан подпер голову рукой, не отрывая от меня взгляда.
— Коллега. Очень хороший, талантливый человек, — ответила я, улыбнувшись. — Он сочинил почти всю музыку к проекту.
Чан, прищурившись, посмотрел на меня и едва заметно закусил губу, дразня меня лёгкой улыбкой.
— Он не пытался... настойчиво познакомиться поближе? — в его глазах мелькнул озорной блеск. — Как тот актер.
— Ой, Чан-а, — я наигранно нахмурилась и попыталась вытащить свою руку из его пальцев, но он тут же крепче её сжал. — Это что, ревность?
— Да нет, конечно, — засмеялся он, не размыкая наших рук. — Хотя... будь ты у меня под рукой, сердце было бы спокойнее. Ты слишком красивая, чтобы спокойно оставлять тебя где-то вдали от себя.
Я только улыбнулась, чувствуя, как к щекам и ушам приливает кровь. Отвела глаза и, убрав за ухо прядь волос, ответила:
— Скажешь тоже, — пробормотала я, чувствуя, как его слова обволакивают меня теплом, словно бархатным покрывалом.
Перед нами вскоре оказались утиное конфе, киш Лорен и два бокала с красным вином, которые казались почти рубиновыми при свете свечей. Вино нам порекомендовал официант, Пино Нуар, кажется, и к нему аккуратно поставил тарелку мягких сыров, бри и камамбер, которые, по мнению француза, идеально с ним сочетались. Я отпила немного, наслаждаясь вкусом, и откусила слегка горьковато-сливочный кусочек вызревшего сыра, в то время как Чан принялся за еду, видимо, проголодавшись. Я уже успела почувствовать лёгкое головокружение от насыщенности момента — от живого парижского вечера, от разговора, который был о стольком сразу, и от того, как, казалось, нам не хватало времени, чтобы обсудить всё, что накопилось за последние месяцы.
Мы говорили быстро, не замечая, как проходят часы. Чан рассказывал мне о концертах, о ребятах, о Хаджуне, который, как оказалось, сдержал обещание и не выдал мой приезд. Я делилась о своих днях в студии, где, казалось, все полгода прошли в работе и снова в работе. Он понимал меня как никто другой — иногда достаточно было одного взгляда или кивка, чтобы осознать, что эти полгода пролетели для нас одинаково.
Покидая кафе поздно вечером, я почувствовала, что наш разговор будто прибавил света этому городу, где каждый уголок наполнен ощущением праздника и уютом. Мы вышли в ночь, и, держа друг друга за руки, словно вдвоем наполнили эту улицу волшебством.
On ira où tu voudras,
(Мы пойдём, куда ты захочешь)
Quand tu voudras
(Когда ты захочешь)
Et on s'aimera encore,
(И будем любить друг друга)
lorsque l'amour sera mort
(Даже когда любовь умрет)
Toute la vie sera pareille à ce matin
(Вся жизнь будет словно это утро)
Aux couleurs de l'été indien
(Цвета индейского лета)
Я понимала, что не смогу отпустить его так просто, поэтому крепче сжимала его руку, пока мы шли к отелю. Мы двигались неспешно, словно продлевая каждый шаг, чтобы отсрочить момент прощания, наслаждаясь этим временем вместе. Я теснее прижималась к нему, почти обнимая его руку, чувствуя его близость. Чан бросал на меня короткие, тёплые взгляды, и в его глазах отражалась мягкая улыбка.
Когда мы подошли к небольшому отелю, спрятанному от городской суеты, в котором я остановилась на эти три дня, он обернулся ко мне и легко поцеловал на прощание, едва коснувшись губ.
— Спокойной ночи, — прошептал он с легкой улыбкой, будто не спеша расставаться.
Я задержала его взгляд и, почувствовав, как сердце замирает в предвкушении, тихо спросила, указав на тяжёлую деревянную дверь отеля:
— А ты не хочешь подняться ко мне?
Этих слов оказалось достаточно. Приглашение повисло в воздухе, как шелковый шлейф, наполненный обещанием и шепотом о том, что у нас так долго отнимала разлука. Пульс начал гулко отдавать в висках, я почувствовала, как дыхание перехватило от острого ожидания его прикосновений, которые грозили разрушить последние барьеры между нами. Мы оба понимали, что этот вечер, наконец, может стереть все недосказанное и долгожданное.
Чан нежно провел подушечкой большого пальца по линии моей челюсти, глаза его потемнели, словно глубокая беззвездная ночь, и, не говоря ни слова, он смотрел на меня, будто на что-то священное и драгоценное. Его взгляд был необъятным, и, казалось, поглощал меня целиком, не оставляя места для сомнений. На его едва заметный кивок мы молча шагнули внутрь, забыв обо всем, кроме друг друга.
Мы двигались по номеру, не включая света, словно два призрака в полумраке, и даже шорох наших пальто казался нам громким. В следующую секунду он притянул меня к себе, и жадный поцелуй взорвался между нами, вбирая в себя всю тоску, накопившуюся за время разлуки. Его дыхание коснулось моей кожи, теплое и немного прерывистое, его губы скользили к горлу, заставляя меня стонать и прижиматься к нему сильнее.
— Я так скучал по тебе... так скучал, — выдохнул он, его голос был тихим, но в нём слышались нотки боли и блаженства. Руки его изучали мои изгибы, будто с нетерпением очерчивали карту давно потерянных сокровищ.
— Я тоже... так скучала, Чан-а, — прошептала я, мои слова срывались от близости, от нестерпимого желания.
Он медленно поднял подол моего платья, скользя ладонями по коже, отчего я ощущала каждый дюйм его прикосновений как разряд тока. Одним движением он стащил платье на пол, его холодные пальцы скользили вдоль моих ключиц и плеч, спуская лямки моего белья вниз, пока его взгляд пытался разглядеть меня полумраке. Мы снова слились в поцелуе, и на этот раз я углубила его, чувствуя, как его вкус, легкий, с оттенком специй, будоражит меня, вынуждая жаждать большего. Голова кружилась — не то от вина, не то от сладкого плена его присутствия.
Он легко справился с застежкой бюстгалтера, сбросив с меня последнее препятствие, и, не разрывая поцелуя, шаг за шагом подвел меня к кровати. Его ладони исследовали моё тело, оставляя легкий холодок, а глаза искали меня, пытаясь вспомнить каждый изгиб моего тела.
— Ты не представляешь, сколько ночей я провел без сна, фантазируя об этом самом моменте, — выдохнул Чан, и голос его, густой и дрожащий от желания, скользнул мне в самое сердце, заставляя пульс ускориться.
Я продолжала ловкими движениями расстегивать маленькие пуговицы на его рубашке, ощущая под пальцами жар его кожи. Ткань соскользнула с его плеч, обнажая рельефный торс, каждое движение которого под моими руками вызывала во мне новый трепет. Я коснулась спиной мягких простыней, но уже через секунду Чан накрыл меня своим телом.
Его ладони медленно сомкнулись на моей груди, слегка сжимая, кончики пальцев скользнули по чувствительным соскам, вызывая во мне тихий стон. Губы его касались моей шеи, оставляя горячие поцелуи, покрывая каждый миллиметр кожи, которая уже горела от прикосновений, которые казались одновременно невыносимыми и необходимыми. Дыхание стало прерывистым, и я, потерявшись в его объятиях, провела руками по напряженным мышцам спины.
Чан наклонился и захватил губами мой сосок, его язык нежно дразнил его, а легкие посасывающие движения приводили меня в восторженный трепет. Вторая его рука в это время исследовала мою талию и бедра, не пропуская ни одной округлости, и каждое его прикосновение казалось одновременно властным и бережным. Я выдохнула, ощущая, как его язык скользит по чувствительной коже, и в ответ притянула его ближе, еще крепче, пытаясь быть как можно ближе к этому горячему, обжигающему телу.
Словно растворившись в этом едином ритме, мы вновь встретились губами в поцелуе, его язык сливался с моим в мягкой, но настойчивой дуэли, от которой у меня затуманивался разум. Каждое движение его губ, каждый возбуждающий укус и жаркий выдох были признанием нашей общей жажды и безграничной тяги, которая доводила до безумия.
Чан оторвался от моих губ, тихо выдыхая, его грудь вздымалась от едва сдерживаемого желания, и в полумраке я едва могла различить его черты. Он не сводил с меня глаз, его рука медленно скользнула вниз, снимая с меня колготки и нижнее белье, оставив меня полностью обнаженной, лишенной защиты. Его пальцы задержались на мгновение у моего бедра, словно изучая меня, перед тем как дразняще медленно скользнуть туда, где я уже горела от нетерпения.
При первом его прикосновении мы оба резко вдохнули, наши тела словно слились в едином движении.
— Ты не представляешь, что ты делаешь со мной, когда ты такая... — пробормотал он, обводя круги по моему клитору, от чего у меня все плыло перед глазами, и я, забыв обо всем, только подалась ближе к его руке. — Ты сводишь меня с ума.
Я едва могла справиться с накатывающим желанием, мое тело выгибалось под ним, моля о большем. Чан, уловив мою немую мольбу, медленно ввел два пальца, и я почувствовала, как его дыхание стало более частым, он старался двигаться неспешно, чтобы дать мне привыкнуть к этому ощущению, но по едва заметному напряжению его руки я понимала, как нелегко ему сдерживать себя. Его вторая рука мягко поглаживала мою грудь и живот, запоминая каждый изгиб, так как зрения не хватало, чтобы разглядеть меня, и он двигался, вверя себя осязанию, каждым прикосновением передавая ту нежность и заботу, которая переполняла его.
С каждым медленным, но уверенным толчком я всё глубже погружалась в вихрь наслаждения, теряя себя в этом сумраке, где лишь едва различимые очертания его тела, освещенные бледным светом с улицы, окружали меня. Каждый рельеф его мускулов вырисовывался глубокими тенями, усиливая ощущение близости. Я, тяжело дыша, судорожно глотала воздух, пытаясь хоть немного вернуть контроль над собой. Когда мои пальцы, дрожащие, нащупали пуговицу на его брюках и легко поддались, моя рука скользнула за ткань, крепко обхватывая его пульсирующий, жаждущий освобождения член. Его грудь вздрогнула, вырвался низкий стон, когда я начала двигать рукой, плавно следуя ритму его собственных движений.
— Пожалуйста... — срывающимся шепотом выдохнула я, едва способная сдержать растущую потребность. — Сейчас...
Этого призыва было достаточно. Сильным, уверенным движением он освободился от последних преград, сбросив одежду, и, крепко обхватив мои бедра, расположился у самого входа, его пальцы оставляли следы по коже, впиваясь в податливую плоть. В одно мощное движение он погрузился во мне до самого основания, и с моих губ сорвался придушенный стон, ощущение его близости заполнило каждую клетку тела.
Он начал двигаться медленно, почти выходя, чтобы снова войти, задавая глубокий, размеренный ритм, от которого наше напряжение нарастало с каждым мгновением. Пламя желания разгоралось всё сильнее, спираль напряжения внизу живота закручивалась туже и туже, пока я окончательно не потеряла контроль, растворяясь в этом моменте.
— Ты моя... — прохрипел Чан, и каждое слово сопровождалось резким, глубоким толчком, заставляя меня тонуть в его каждом движении.
Наши тела, неукротимые и неразрывные, сливались, звуки соприкасавшейся кожи, мои сорвавшиеся крики и его утробное рычание наполняли комнату, создавая пьянящую симфонию, которая не оставляла места для мысли. Я отчаянно сжимала простыню под собой, словно пытаясь ухватиться за это чувство, за эту близость, которая с каждой секундой приближала меня к краю.
Его рука нащупала пространство между нашими телами, пальцы нежно коснулись клитора, добавляя к этой безумной стимуляции еще один виток удовольствия. С каждым его движением, с каждым точным прикосновением напряжение возрастало, мое тело мелко дрожало под ним, чувствуя, как близка кульминация.
Толчки становились всё более беспорядочными, тяжёлое дыхание прерывалось, когда он, навалившись на меня всем весом, прижимался к моей шее, и каждый его вход становился всё глубже и отчаяннее. Тугой узел, который так долго нарастал внутри, наконец, разорвался — волна экстаза накрыла меня с головой, пальцы онемели, и я, обмякнув, распадалась на миллионы ощущений.
Чан почувствовал это, и, сделав ещё несколько быстрых, глубоких толчков, вышел, опустошая себя в долгом, дрожащем выдохе. Почувствовав, как тепло его разрядки касалось моей кожи, он без сил рухнул рядом, наши тела еще были скованы тяжёлым, глубоким дыханием, оставляя нас вдвоем в тихой близости, наполненной жаром и тишиной.
Я прижалась к его шее, вбирая в себя теплый аромат его разгоряченной кожи, смешанный с оттенками недавней близости — он словно окутывал его, оставляя на теле невидимую дымку. Я ощущала его жар, его сильные руки, которыми Чан удерживал меня, прижимая к себе, словно боясь, что этот момент исчезнет. Ритмичные подъемы и спады его груди успокаивали, убаюкивали, и теперь всё тело заполняло спокойствие, нежное и необъятное, словно одеяло, которое согревало нас обоих.
— Я счастлив, — его голос прозвучал едва слышно, наполненный мягким теплом, когда дыхание стало ровным. — Быть здесь, с тобой, вот так. Без чужих взглядов, без давления и ожиданий. Только ты и я.
— Я тоже счастлива, — прошептала я, отдаваясь каждому его слову.
Чан медленно притянул меня за подбородок, нежно накрывая мои губы томным, чувственным поцелуем, в котором заключалась безмолвная клятва — беречь то, что мы сейчас разделяем, оберегать эту хрупкую связь, словно самое ценное сокровище.
После душа меня разморило ещё сильнее, влажная и разгоряченная, я уткнулась носом в его руку, захватив прядку его волос. Покручивая в пальцах знакомую родную кудряшку, я не заметила, как глаза закрылись сами собой, и я погрузилась в глубокий, сладкий сон, рядом с ним, в полной безопасности и покое.