29
Ее слова «Встань, Джейден» повисли в спертом воздухе, как приговор, лишенный гнева, но полный невероятной тяжести. Они не были приказом. Они были констатацией необходимости. Необходимости выйти из этой грязи, из этого ада самоуничтожения. Хотя бы на колени. Хотя бы перед ней.
Он не встал. Он остался на коленях, но его спина чуть распрямилась, голова поднялась выше. Слезы текли по его грязным щекам бесконтрольно, смешиваясь с пылью отчаяния, оставляя жалкие, чистые дорожки. Его штормовые глаза, красные, опухшие, потерянные, впились в нее. В них читался немой вопрос: *Зачем? Зачем ты здесь? Зачем видишь меня таким?*
Мия не отвечала. Она смотрела на этого сломленного титана, на его дрожащие плечи, на немытую шевелюру платиновых волос, утративших весь свой холодный блеск. Боль, которую она чувствовала, была глухой, всепоглощающей. Не за себя. Не только за себя. За него. За чудовищную трагедию его падения. За ту искру силы и ума, что была в нем и которую он растоптал в грязи собственного страха и гордыни. За то, что их война, их ядовитая химия, привела *сюда* – к этому полу в зловонном хаосе, к этим слезам бессилия.
Она сделала последний шаг. Теперь она стояла прямо перед ним, так близко, что чувствовала исходящее от него тепло и запах – алкоголя, пота, немытого тела, горячего стыда. Он не отводил взгляда. Его дыхание сбивалось, губы дрожали. Он ждал. Ждал удара? Презрения? Ухода?
Мия медленно, очень медленно подняла руку. Левая рука, та, что не была травмирована, двигалась будто сквозь густую, сопротивляющуюся среду. Боль в ключице напомнила о себе тупым уколом, но она проигнорировала ее. Ее пальцы, тонкие, но сильные от игры на струнах, дрожали слегка.
Она коснулась его щеки.
Прикосновение было легким, как дуновение. Тепло ее пальцев встретилось с влажностью его слез и холодом его кожи. Он вздрогнул всем телом, как от удара током, но не отпрянул. Его глаза расширились, наполнившись немым шоком, непониманием, *надеждой*, такой жалкой и неуместной здесь, в этом аду.
Ее пальцы нежно провели по его щеке, стирая слезу, смешивая чистую влагу с грязью его падения. Она чувствовала подушечками жесткую щетину, линию скулы, резкую даже сейчас, в этом состоянии. Она стирала другую слезу. И еще одну. Не спеша. Молча. Ее лицо было сосредоточенным, почти суровым, но в темных глазах не было ни отвращения, ни жалости в унизительном смысле. Была глубокая, бездонная печаль и... **принятие**.
Принятие его человечности. Принятие его боли. Принятие того факта, что этот человек, причинивший ей невыносимые страдания, сам страдает в тысячу раз сильнее. И что его страдание – не наказание свыше, а естественное следствие его поступков, в котором он увяз по уши.
– Я прощаю тебя, Джейден, – ее голос прозвучал тихо, но с невероятной ясностью, разрезая тяжелую тишину пентхауса. Слова были просты. И страшны в своей простоте. – Не за то, что ты сделал. Никто не имеет права прощать боль, которую ты мне причинил. Ты сломал мое тело и мою веру. Этого не исправить.
Она продолжала стирать его слезы, ее взгляд не отрывался от его потрясенных глаз.
– Я прощаю *тебя*. Человека. Сломленного. Запутавшегося. Того, кто был пойман в ловушку собственного создания. Я прощаю ту искру... – ее голос дрогнул, – ...которая была в гардеробной. Ту искру, что тянула нас друг к другу, даже сквозь ненависть. Я прощаю тебя за твой ужас на мосту. За то, что ты не хотел *этого*. Я прощаю тебя за твои... пылающие руины.
Каждое слово было гвоздем в крышку их старой войны. Она не оправдывала его. Она освобождала *себя*. Освобождала от бремени вечной ненависти к конкретному человеку. Она отделяла поступок – чудовищный, непростительный – от того, кто его совершил в плену собственных демонов и системы. Она признавала его боль, его падение, его человечность.
Джейден замер. Его рыдания прекратились. Он смотрел на нее, впитывая каждое слово, каждый жест ее руки на его щеке. Его глаза наполнились таким немыслимым облегчением и такой новой, еще более глубокой болью от ее милосердия, что, казалось, он вот-вот рассыплется. Его рука дрожа поднялась, накрыла ее руку, прижатую к его щеке. Не чтобы удержать или оттолкнуть. Просто чтобы *ощутить*. Ощутить реальность этого прикосновения, этого прощения, этого невероятного акта силы с ее стороны.
– Мия... – его голос был хриплым шепотом, полным слез и чего-то сломленного, но теплого. – Я... не заслужил... – Он не мог договорить. Слова терялись в комке благодарности, стыда и потрясения.
– Никто не заслуживает прощения, – ответила она тихо, наконец опуская руку. Его рука упала бессильно. – Его дают. Не для тебя. Для себя. Чтобы жить дальше. Без твоей тени в каждом осколке.
Она отступила на шаг. Ее миссия была выполнена. Мост из тишины был пройден. Она увидела. Сказала. Простила *его* – человека. Осколки внутри нее никуда не делись. Боль от травм, шрам на виске, потерянная невинность – все это оставалось. Но камень ненависти, привязанный к его имени, был сброшен. Теперь осколки были просто частью ее истории. Не оружием. Не якорем.
– Встань, Джейден, – повторила она, и теперь в голосе была мягкость. – Встань и начни убирать этот хаос. Не для меня. Для себя. Ты еще не труп. Твои руины... они могут стать фундаментом. Если захочешь.
Она повернулась и пошла к выходу. Не оглядываясь. Она чувствовала его взгляд на своей спине – взгляд полный немого благоговения, невыносимой благодарности и щемящей боли от того, что она уходит. Уходит из его ада, оставив ему не проклятие, а... шанс. Хрупкий, как первый лед. Шанс подняться из грязи и начать разбирать свои пылающие руины. Не для того, чтобы вернуть корону. Чтобы построить что-то новое. Что-то человеческое.
Дверь в пентхаус закрылась за ней. Мия сделала глубокий вдох свежего воздуха холла. В груди было странно – и пусто, и светло. Осколки все еще резали, но теперь они были *ее* осколками, свободными от его имени. Она простила не его поступок. Она простила искру в нем. И этим освободила их обоих. Теперь ей предстоял долгий путь восстановления себя. А ему – еще более долгий путь из ада, куда он загнал себя сам. Но теперь, возможно, у них обоих был шанс. Шанс жить после взрыва.