30
Возвращение в свою квартуру после пентхауса Джейдена было похоже на выход из подземелья на свет. Воздух здесь пах чаем Авани, пылью и жизнью – настоящей, неидеальной, но чистой. Мия закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, закрыв глаза. Физическая усталость от поездки, от напряжения встречи навалилась тяжелым грузом, смешиваясь с эмоциональным вихрем внутри.
В груди не было прежней сжимающей ненависти. Не было и триумфа. Была... **тишина**. Глубокая, утомленная, но принципиально иная. Как будто в душевном ландшафте, заваленном осколками, наконец стих ураган, и стало видно небо. Оно было хмурым, предгрозовым, но это было *небо*, а не низкий потолок ярости и боли.
– Мия? – Обеспокоенный голос Авани донесся из кухни. Она вышла, держа чашку, и замерла, вглядываясь в лицо подруги. – Ты... как ты? Что он? Он что-то сделал? – В ее глазах читался страх.
Мия открыла глаза. Попыталась улыбнуться. Получилось слабо, но искренне.
– Он ничего не сделал, Ава. Он... – Она искала слова. Как описать неописуемое? Вид его абсолютного падения, его слезы, его колени на грязном полу... И свое прикосновение. Свое прощение. – Он сломан. Окончательно. И... я простила его. Не поступок. Его. Человека в нем.
Авани ахнула, поставив чашку с грохотом.
– Простила?! Мия, после всего, что он... как ты могла?!
– Я не оправдываю его, – быстро сказала Мия, подходя к подруге и беря ее за руки. Ее голос был спокоен, но тверд. – То, что он сделал... это непростительно. Но ненависть... она ела меня изнутри. Она связывала меня с ним крепче, чем что-либо. Я увидела его там... в его личном аду... и поняла, что он наказан. Наказан своей совестью, своим падением. Моя ненависть ему уже не нужна. Она была лишним грузом *для меня*. – Она глубоко вздохнула. – Я сбросила этот груз. Для себя. Чтобы мои осколки стали просто частью меня, а не оружием против его тени.
Авани смотрела на нее, глаза полные слез – то ли от непонимания, то ли от облегчения, что Мия вернулась целой.
– И... что теперь? – прошептала она.
– Теперь я живу, – просто ответила Мия. Живу с болью в ключице, со шрамом на виске, с воспоминаниями. Но без камня ненависти на шее. – Поможешь мне убраться? Здесь немного пыльно, – она кивнула на комнату, пытаясь вернуть ощущение нормальности.
* * *
В пентхаусе Джейдена Хосслера царила не тишина конца, а **тишина начала**. Гнетущая атмосфера безысходности была нарушена. Не радостью. Не надеждой. Слишком рано. Но в ней появилось что-то другое – тяжелая, невероятная **обязанность**.
Он все еще сидел на полу там, где она оставила его. Его щека, где касались ее пальцы, стирая слезы, горела. Это ощущение – теплое, нежное, непостижимое в его аду – было якорем в море стыда и боли. "Я прощаю *тебя*. Человека. Сломленного." Ее слова звенели в ушах громче, чем когда-либо звенели обвинения.
Он посмотрел вокруг. На бутылки. На грязь. На хаос. Раньше он видел в этом лишь отражение своего внутреннего состояния. Теперь он увидел **вызов**. Ее вызов: "Встань и начни убирать этот хаос. Не для меня. Для себя."
Стоять было больно. Физически – от слабости, от алкоголя, от долгого сидения. Душевно – от неподъемного груза вины, который никуда не делся. Но встать было *необходимо*. Не ради искупления (он сомневался, что оно возможно). Ради элементарного уважения к тому прощению, что она ему даровала. К тому шансу, который она, вопреки всему, протянула.
Он ухватился за подлокотник дивана, подтянулся. Ноги дрожали, голова закружилась. Он глубоко вдохнул, чувствуя, как спертый воздух обжигает легкие. Первый шаг. Потом второй. Он подошел к ближайшей бутылке – пустой "Macallan". Поднял ее. Поставил на барную стойку. Не на место. Просто убрал с пола. Потом другую. Потом смятую обертку от бургера.
Это был мучительно медленный процесс. Каждое движение требовало усилий. Каждый взгляд на следы своего падения – на пятно на ковре, на пыль на дорогой мебели – вызывал волну стыда. Но он продолжал. Потому что она сказала "Встань". Потому что она коснулась его лица. Потому что она увидела его дно и не плюнула, а... простила Человека.
Он дошел до штор. Рука дрожала, когда он ухватился за тяжелую ткань. Рывок. Яркий дневной свет хлынул в комнату, ослепив его. Он зажмурился, отшатнувшись. Свет обнажил весь ужас беспорядка еще четче. Пыль танцевала в лучах. Но это был **свет**. Настоящий. Не тусклое мерцание бра в его личном аду.
Джейден стоял посреди хаоса, щурясь от света, грязный, небритый, истощенный. На его лице не было просветления. Была лишь непоколебимая, изможденная решимость. Решимость убрать хотя бы один уголок. Вымыть хотя бы одно окно. Принять душ. Потому что Мия Гарсиа, которую он чуть не убил, нашла в себе силы простить в нем Человека. И этот Человек, сломленный и виноватый, обязан был теперь попытаться хотя бы не умирать в грязи. Это был не путь к спасению. Это был первый шаг из склепа. Шаг, сделанный не от гордости, а от стыда и странной, мучительной благодарности за дарованную ей тишину после войны и за ее прикосновение, смывшее с его лица не только слезы, но и часть ледяной маски Короля, под которой он забыл, что такое быть просто человеком. Пусть даже человеком, стоящим на коленях в руинах. Эти руины теперь были *его* руинами. И их предстояло разбирать. Один осколок за раз.