28
Такси остановилось у подножия башни из стекла и стали, некогда символизирующей безраздельную власть Джейдена Хосслера. Мия заплатила, вышла, и холодный ветер, гуляющий между небоскребами, обжег ее лицо. Она взглянула вверх, на вершину, где был его пентхаус. Не клетка из золота. Склеп.
Внутри роскошного холла консьерж, узнавший ее (весть о аварии и ее связи с Хосслером, видимо, расползлась), попытался остановить, но один взгляд Мии – спокойный, неумолимый – заставил его отступить. Лифт поднимался бесшумно, но каждое мгновение пути отдавалось в груди Мии тяжелым ударом. Что она увидит? Ожидала ли она *этого*?
Дверь в пентхаус была приоткрыта. Небрежно, как будто хозяину было все равно. Первое, что ударило по Мии – **запах**. Смесь застоявшегося воздуха, прокисшего алкоголя и чего-то нездорового, человеческого – пота, немытого тела, отчаяния. Шикарный аромат дорогих духов был погребен под этим смрадом падения.
Она вошла. И замерла.
Безупречный порядок превратился в апокалипсис роскоши. Шторы были задернуты, погружая огромное пространство в мрачный полумрак. На дорогом паркете валялись пустые бутылки – виски, коньяк, водка – как павшие солдаты. Грязная посуда, смятые салфетки, обертка от какого-то фастфуда. Книги с полок сброшены на пол. Белоснежный ковер был испещрен темными пятнами – пролитые напитки, грязь. Воздух вибрировал тишиной, но не покоем – тяжелой, давящей тишиной конца.
И в центре этого хаоса, этого **физического воплощения внутреннего крушения**, сидел он.
Джейден Хосслер.
Мия не сразу узнала его. Он сидел на полу, спиной к огромному окну (закрытому тяжелыми шторами), поджав колени. На нем были мятые, грязные пижамные брюки и растянутая футболка. Его знаменитые белые, как иней, волосы были сальными, сбитыми в беспорядочные пряди, падавшие на лоб и закрывавшие часть лица. Он был небрит, щетина – темная, неопрятная тень на исхудавшем, сером лице. Глаза, те самые штормовые глаза, что пылали яростью или холодным расчетом, были тусклыми, красными от бессонницы или слез, уставшими вглядываться в пустоту перед собой. В его руке болтался почти пустой стакан, пальцы дрожали.
Он не сразу заметил ее. Казалось, он провалился куда-то глубоко внутрь себя, в свои пылающие руины.
– Джейден, – ее голос прозвучал громче, чем она планировала, нарушая гнетущую тишину.
Он вздрогнул, как от удара током. Голова медленно повернулась. Его глаза нашли ее в полумраке. И в них не было ни ярости, ни презрения, ни даже удивления. Было лишь медленное, мучительное осознание. Осознание *ее* здесь. В его аду. Видящей его падение во всей его неприглядной наготе.
– Ты... – его голос был хриплым, как ржавая дверь, едва слышным. Он попытался встать, опираясь на стену, но его ноги подкосились, и он снова съехал на пол, спина ударилась о стену. Стакан выпал из ослабевших пальцев, покатившись по паркету, оставляя последний янтарный след.
Боль. Острая, режущая боль пронзила Мию при виде этого. Не триумф. Не удовлетворение. **Боль**. Такая же острая, как осколки, которые она носила в себе. Боль от того, во что превратился этот сильный, опасный, невероятно красивый когда-то человек. Боль от осознания, что его сломал не Марк, не Крис, а он сам. И что *она* стала той искрой, что воспламенила пороховую бочку его собственного создания. Ей стало физически плохо от этого зрелища унижения, которое он наложил на себя сам.
Он сидел на полу, запрокинув голову к стене, глядя на нее снизу вверх. Его дыхание было частым, прерывистым. В его глазах стояли слезы – не для манипуляции, а слезы абсолютной беспомощности и стыда.
– Мия... – он прошептал снова, и в этом шепоте слышалось что-то сломанное. – Я... не думал... что ты придешь. Что ты захочешь... видеть *это*.
Он махнул слабой рукой, указывая на хаос вокруг, на себя. Жест был полон такого горького самоуничижения, что Мия сжала кулаки, чувствуя, как подступают слезы. Не к нему. К ситуации. К чудовищной трагедии всего этого.
– Я не пришла винить, – сказала она тихо, делая шаг вперед, осторожно переступая через бутылку. Ее голос был ровным, но внутри все дрожало. – Я пришла... чтобы увидеть.
Он закрыл глаза, как будто ее слова были ударом. Потом открыл. Слезы скатились по грязным щекам, оставляя чистые дорожки в слое пыли и немытой кожи.
– Видеть? – он фыркнул, звук был похож на рыдание. – Видеть ничтожество? Труп? Я... я все разрушил. Все. Тебя... себя... – Он затряс головой. – Я хотел... я думал... Я не хотел *этого*! Клянусь всем проклятым... я не хотел, чтобы тебе было больно! Не так! Никогда так!
Он снова попытался подняться. На этот раз ему удалось встать на колени. Не специально. Его ноги просто не держали. Он стоял перед ней на коленях, опираясь руками на пол, как побитая собака. Его спина сгорбилась, голова опустилась. Платиновые волосы падали на лицо.
– Прости... – слово вырвалось тихим стоном, полным такой невыносимой муки, что Мия почувствовала, как сжимается ее сердце. – Прости меня, Мия... Пожалуйста... Я не знаю, как жить с этим... с твоей болью... с твоим... взглядом там, на мосту... Я вижу его каждую ночь... каждую минуту... Я сломал тебя... и себя... и все... – Его плечи затряслись от беззвучных рыданий. Он был окончательно сломлен. Его гордость, его непробиваемое эго, его корона – все было растоптано в грязь этого пола. Осталась лишь голая, истерзанная виной и болью человеческая сущность, умоляющая о невозможном.
Мия смотрела на него – на этого бывшего короля, стоящего на коленях в руинах своего царства, в грязи своих ошибок, плачущего как ребенок от невыносимой тяжести содеянного. Ей хотелось закричать. Хотелось повернуться и уйти. Хотелось подойти и... ударить? Обнять? Она не знала.
Боль, которую она испытывала, глядя на него, была страшнее любой физической травмы. Это была боль от созерцания полного уничтожения сильного врага. Боль от осознания, что война закончилась вот таким чудовищным, негероическим крахом. Боль от того, что этот человек, который вселил в нее столько страха, гнева и... запретного притяжения, теперь представлял собой лишь тень, разбитую о камень собственной гордыни и слепоты.
Она не сказала "я прощаю". Она не могла. Прощение было слишком сложным, слишком далеким. Но вид его абсолютного падения, его немыслимого смирения, его кричащей боли... он что-то сдвинул внутри. Камень ненависти раскалывался не на гнев, а на бесконечную, тягучую печаль и странное, щемящее **сострадание**.
Она сделала еще один шаг. Остановилась перед ним. Он не поднимал головы. Его тело сотрясали рыдания.
– Встань, Джейден, – сказала она тихо, но твердо. – Встань.
Его голова медленно поднялась. Его штормовые глаза, залитые слезами, полные немого вопроса и бесконечной боли, встретились с ее темными, в которых бушевали собственные бури печали и сложного понимания.
В этот момент не было победителей. Были только двое сломленных людей на развалинах войны, которую они вели друг против друга и самих себя. И мост между ними был построен не из прощения, а из взаимной, невыносимой боли и осознания цены, заплаченной каждым. Корона лежала в пыли. И начиналось что-то новое. Что-то очень хрупкое и бесконечно тяжелое.