27
Три недели тишины. Не пустоты – той ледяной пустоты, что была сразу после моста, – а тяжелой, насыщенной тишины вызревания. Мия не играла громко. Она осторожно, как по тонкому льду, выводила пальцами на гитарных струнах не мелодии, а вопросы. Вопросы к самой себе. К миру. К нему.
Авани стала ее тихим ангелом-хранителем, не давя, не спрашивая, просто *была* рядом. И в этой ненавязчивой поддержке Мия нашла опору, чтобы копать глубже в свою израненную душу. Она перебирала осколки:
* **Ярость.** Она была. Острая, как нож. На Марка, подставившего Криса. На Криса, тупого исполнителя. Но на Джейдена... Она горела, но странным пламенем. Не чистым пожаром ненависти, а чем-то более сложным. Она видела его лицо на мосту. Не расчетливое, не холодное. Искаженное *ужасом*. Подлинным, животным ужасом человека, увидевшего последствия собственного падения. Он не хотел *этого*. Он хотел контроля, власти, обладания – уродливо, эгоистично, но не крови. Не ее крови. Эта мысль прорастала сквозь гнев, как упрямый росток.
* **Боль.** Физическая утихала. Душевная... Она научилась с ней жить. Как с фантомной конечностью. Она была частью новой Мии – Мии, пережившей падение с высоты доверия к жизни. Но боль не была направлена только наружу. Она видела свою роль. Свою ярость, свою игру с огнем, которая сделала ее мишенью. Она не брала на себя его вину, но признавала свою часть в этом танце разрушения.
* **"Химия".** Тот самый магнит, что тянул их друг к другу сквозь ненависть. Мия больше не могла отрицать его. Он был. В гардеробной. В его глазах на мосту. В его безумном крике ее имени. Это не оправдывало ничего. Но это объясняло ту невероятную интенсивность их столкновения. Он был ее антиподом – лед ее огню, расчет ее стихийности. И в этом столкновении родилось нечто большее, чем вражда. Родилось *взаимное* разрушительное притяжение. Она тянулась к его силе и ненавидела ее. Он тянулся к ее аутентичности и боялся ее. Они ранили друг друга, потому что не умели быть рядом иначе.
Однажды ночью, когда Авани тихо спала, а город за окном мерцал огнями, Мия взяла гитару. Не для катарсиса ярости. Она искала что-то другое. Пальцы сами нашли последовательность аккордов – минорную, тягучую, полную вопроса. И вдруг из глубины, сквозь боль и непонимание, родился тихий, хрипловатый голос. Не пение. Шепот. Признание, обращенное в пустоту комнаты, но адресованное ему, призраку в ее сознании:
*"Ты построил клетку из страха и льда,*
*Где правят лишь тени, где истина – ложь.*
*Я ворвалась туда, не зная конца,*
*Не зная, что крылья там сложить придётся...*
*Ты видел во мне лишь дикарку, ресурс,*
*Игрушку для власти, угрозу, врага.*
*Я видела башню, где правит твой трупс,*
*Где сердце заточено в башне из праха...*
*Мы встретились в точке, где правда – осколки,*
*Где "любой ценой" – это кровь на щеке.*
*Твой мир разлетелся на жалкие колки,*
*Мой мир – на обломках в ночной теректе...*
*Я не прощаю. Ещё не прощаю.*
*Боль – это река, что течёт сквозь меня.*
*Но я понимаю... О, как понимаю,*
*Что в бездне твоей есть частичка огня.*
*Тот огонь, что тянулся сквозь злобу и лед,*
*К моему пожару, к моей кутерьме.*
*Мы оба сгорели. Нас ветер унесёт...*
*Но пепел один на двоих на земле."*
Она замолчала. Последний аккорд замер в воздухе. В глазах не было слез. Была глубокая, усталая ясность. Она не простила поступок. Она никогда не забудет боль и страх. Но в душе что-то отпустило. Камень ненависти, который она носила в себе, направленный конкретно на *него* как на исчадие ада, раскрошился. Она увидела его не как монстра, а как человека. Опасного, сломленного, виновного, но человека. Запутавшегося в собственных сетях. Павшего жертвой системы, которую сам же создал. И в этом падении он потерял не только контроль, но и что-то человеческое в себе. И это... это вызывало не жалость, а странное, горькое сострадание. И признание той искры – искры интереса, притяжения, того самого магнита, – которая была между ними с самого начала и которая теперь горела в его пылающих руинах, как и в ее осколках.
Эта мысль не принесла умиротворения. Она принесла тяжелую ответственность. Ответственность перед самой собой. Чтобы двигаться дальше, ей нужно было закрыть эту главу. Не для него. Для себя. Чтобы ее тишина не стала его вечной тюрьмой и ее вечной ношей. Чтобы осколки могли начать превращаться во что-то новое, а не вечно резать по живому.
На следующее утро, когда Авани ушлав магазин, Мия подошла к окну. Дождь кончился. Город был вымыт, хрупкий солнечный свет пробивался сквозь облака. Она посмотрела в сторону района, где знала, находился его пентхаус. Высокая башня из стекла и стали. Его клетка. Его склеп.
Она не раздумывала долго. Внутреннее решение созрело, как плод за три недели молчания и музыки. Она взяла телефон. Набрала номер такси. Голос был спокоен, когда она назвала адрес – адрес Джейдена Хосслера.
– Мия? – Авани вернулась как раз, услышав адрес. Ее глаза расширились от ужаса. – Ты... ты не можешь ехать туда! После всего! Он... он монстр!
Мия повернулась к подруге. В ее глазах не было страха. Не было и прежней ярости. Была решимость и та самая усталая ясность.
– Он человек, Ава, – сказала она тихо. – Сломанный. Виновный. Как и я – сломанная. Но я не хочу, чтобы его тень вечно висела над моей тишиной. Я не еду прощать. Не еду искать что-то. Я еду... чтобы увидеть. Чтобы сказать. Чтобы мои осколки перестали быть связаны с его руинами. Чтобы я могла дышать дальше.
Авани хотела что-то сказать, возразить, но увидела что-то в глазах Мии – что-то непоколебимое. Она молча кивнула, ее собственные глаза наполнились слезами страха и... гордости.
Такси подъехало. Мия накинула легкую куртку, скрывающую бандаж. Взяла только ключи и телефон. Перед тем как выйти, она на мгновение остановилась на пороге, положив руку на сердце, как бы проверяя его ритм. Оно билось ровно. Твердо.
Она села на заднее сиденье. Дверь захлопнулась. Машина тронулась, увозя ее к месту, где жил источник ее боли и невольный обладатель части ее души. Она не знала, что скажет. Не знала, что увидит. Но она знала, что этот мост из тишины к его пылающим руинам ей нужно было перейти. Ради себя. Ради будущего, которое должно было начаться *после* Джейдена Хосслера, но не могло начаться, пока она не посмотрела в лицо тому, что между ними было, и тому, что он натворил. Ее пальцы непроизвольно сжались в кулаки, но не от страха. От готовности встретить то, что ждет в конце пути. Даже если это будет его полное падение. Даже если это будет его боль, зеркально отражающая ее собственную. Она ехала не к нему. Она ехала к окончанию своей войны.