26
Три недели. Двадцать один день. Они тянулись для Джейдена Хосслера как годы в аду.
Его пентхаус, некогда символ безупречного контроля и холодного величия, превратился в склеп. Шторы были наглухо задернуты, погружая огромную гостиную в полумрак, нарушаемый лишь мерцанием экрана заброшенного компьютера и тусклым светом бра над барной стойкой. Воздух был спертый, пропитанный запахом дорогого виски, пыли и чего-то нездорового – отчаяния.
Джейден сидел на полу, прислонившись спиной к холодному стеклу окна, за которым раскинулся безразличный город. В руке – почти пустой бокал с янтарной жидкостью. Рядом – опустевшая бутылка «Macallan M», валявшаяся на боку как поверженный враг. Но враг был внутри.
Он был разбит. Не просто виноват. *Разбит*. Как та хонда на мосту. Его система, его уверенность, его холодная логика – все рассыпалось в прах, обнажив зияющую пустоту и невыносимую боль. Боль, которую не мог заглушить алкоголь, лишь притупляя ее до тупого гула, от которого хотелось кричать.
На экране его телефона горел белый лист заметок. Заголовок: «Без названия». А ниже – поток сознания, обрывки фраз, крики души, выплеснутые в цифровую пустоту. Тексты, которые он писал ночами, в пьяном угаре или в редкие моменты трезвого кошмара. Тексты, которые он никогда никому не покажет. Тексты, где не было места расчету, только голая, окровавленная правда.
**Скрин заметок:**
> *...пытаюсь найти дно в этой бутылке, но его нет. Только она. Ее лицо в свете фар. Кровь. Эти глаза. Пустые. А потом – боль. Не вину. БОЛЬ. Как нож, воткнутый и выкрученный...*
> *Они говорят «вина». Идиоты. Это не вина. Вина – для тех, кто оступился. Я... я построил дорогу к этому краю. Кирпичик за кирпичиком. Гордыня. Контроль. Страх. Презрение. И вот он – обрыв. И она там...*
> *Марк – ничтожество. Крис – тупое орудие. Но руки, которые держали нож? Мои. Всегда мои. Я создал Марка. Я вооружил Криса. Я послал их. «Останови». Чертово слово. Ключ от ада...*
> *Авани смотрит на меня как на чуму. И она права. Я – чума. Яд. Все, к чему прикасаюсь... отец... теперь она...*
> *Почему я пишу о ней? Почему не о деле? О репутации? (Смех. Хриплый. Одинокий). Репутация. Пыль. Пустота. Как ее глаза тогда...*
> ***Она. Всегда она. Не из-за вины. НЕТ. Из-за... чего?***
> *Она вошла как ураган. С гитарой и огнем во взгляде. Игнорировала правила. Моего мира. Меня. Презирала фальшь. Была... настоящей. Острой. Как стекло, о которое режешься, но не можешь оторваться.*
> *Я ненавидел ее за это. НЕНАВИДЕЛ. За то, что она заставляла чувствовать... что-то. Не контроль. Не превосходство. Что-то другое. Раздражение? Гнев? Нет... интерес. Чертов, опасный ИНТЕРЕС. К ее силе. Ее безумию. Ее... целостности.*
> *На крыше... я играл. Манипулировал. Но когда она смотрела на меня... не со страхом. С ВЫЗОВОМ. В гардеробной... Близость. Ее дыхание. Ее глаза. Не только ненависть. Что-то... общее. Магнит. Адский магнит.*
> *Я хотел сломать ее не только чтобы устранить угрозу. Я хотел... обладать этой силой. Приручить ураган. Заточить в клетку из золота и контроля. Чтобы она была МОЕЙ. Моей дикаркой. Моим адреналином. Моим... отражением чего-то настоящего, чего во мне нет.*
> ***И теперь... теперь ее нет. Тень. Осколки. И эта боль... это не вина за содеянное. Это... потеря. Безумная, невыносимая ПОТЕРЯ чего-то, чего я даже не успел понять, но уже не могу жить без.***
> *Я сломал свое отражение. И теперь смотрю в осколки, и вижу лишь пустоту. Свою пустоту. Без нее.*
> *Ты не ресурс, Мия Гарсиа. Ты... точка отсчета. До тебя – холодная пустыня. После... руины. Пылающие руины. И я в них. Горю.*
Джейден швырнул телефон на ковер. Он не улетел далеко, экран погас. Он опустил голову на колени, сжав виски пальцами, как будто пытаясь выдавить из себя образы: кровь на виске, пустые глаза, беззвучное «Ты сделал это». Алкогольное опьянение сменилось похмельной тоской, в тысячу раз более страшной, чем физический недуг. Он плакал. Тихо, беззвучно, плечи тряслись. Слезы жгли, как кислота. Слезы не раскаяния, а осознания полного, окончательного краха и *потери* чего-то бесконечно ценного, чего он так и не смог назвать, но что жило в нем с тех пор, как эта «дикарка» с гитарой взорвала его стерильный мир.
* * *
Три недели. Для Мии они были чередой боли, бессилия и медленного, мучительного возвращения.
Физически она восстанавливалась. Перелом ключицы срастался, ушибы желтели и бледнели, шрам на виске под повязкой превращался в тонкую розовую линию. Но внутри... внутри все еще были руины. Руины доверия. Руины прежней ярости. Руины веры в справедливость.
Она сидела у окна в своей квартире, куда ее выписали несколько дней назад. Дождь стучал по стеклу – тот же дождь, что и на мосту. Авани спала на раскладном диване, измотанная неделями ухода. Мия смотрела на город, но не видела его. Она видела вспышки фар, скрежет металла, ощущение полета и удара. Видела его лицо – белое от ужаса, с безумными глазами – за стеклом разбитой машины. Слышала (или ей казалось?) его сдавленный крик: «Мия!»
Ее душевное состояние было тихим полем боя. Острая, режущая боль от предательства мира (его мира!) сменилась глубокой усталостью и... странной опустошенной ясностью. Ярость не ушла. Она тлела где-то глубоко, как угли под пеплом. Но она была другой. Не пламенем мести, а холодной, тяжелой глыбой знания. Знания о том, как тонка грань между жизнью и смертью. Как легко сломать человека. Как ядовиты системы, построенные на страхе и контроле.
Она не думала о его текстах, о его боли. Она не знала о них. Ее мир сузился до собственного дыхания, до боли в ключице, до тихого присутствия Авани, до борьбы за то, чтобы просто *чувствовать* что-то, кроме ледяной пустоты и страха.
Ее взгляд упал на гитару, стоящую в углу. Инструмент молчал три недели. Рука не поднималась. Душа не пела. Но сейчас... что-то дрогнуло. Не желание играть. Потребность. Как потребность дышать. Гитара была ее якорем. Ее правдой. Единственным, что оставалось *ее* в этом разбитом мире.
Она медленно, преодолевая скованность и остаточную боль, встала. Подошла к гитаре. Взяла ее в руки. Знакомый вес. Знакомая шероховатость грифа. Она села на пол, прислонившись спиной к стене. Не брала медиатор. Просто положила пальцы правой руки на струны, левой – на гриф. Закрыла глаза.
Первый звук родился тихим, дрожащим, как первый вдох новорожденного. Не аккорд. Одиночная нота. Чистая, но хрупкая. Она прозвучала в тишине комнаты, нарушая трехнедельное молчание инструмента и ее души. Авани на диване не шевельнулась, погруженная в тяжелый сон.
Мия открыла глаза. Смотрела на струны. Потом снова ударила по ним. Еще одна нота. Тверже. Затем еще. Она не играла мелодию. Она *ощупывала* звук. Ощупывала связь между пальцами, струнами и той глубокой, заваленной обломками частью себя, где когда-то жила музыка и ярость. Где, возможно, еще тлел огонь.
Это не было возвращением. Это было первым шагом из руин. Шагом в неизвестность. Без плана мести. Без ненависти. С только болью, знанием и этой хрупкой, дрожащей нотой, пробивающейся сквозь тишину после взрыва. Осколки были остры. Но они были *ее* осколками. И с ними она начинала путь обратно к себе. Путь, на котором не было места для него, Джейдена Хосслера, кроме как тени на краю ее воспоминаний и предупреждения о яде его мира. Его боль, его пылающие руины – они остались там, в его склепе-пентхаусе, за сотни метров и пропастью опыта. Ей было не до них. Ей нужно было научиться дышать снова. Одна нота за раз.