Девушка под южным ветром

А в последние дни лета был последний наш рассвет

Я уже не позвоню, ведь абонент — не абонент

Мы с тобой совсем не пара — тут не нужно экспертиз

И никто из нас не вспомнит наш последний final kiss

Нам уже не важно всё, что было этим летом

Знаешь, бэйби, только мы с тобой вдвоем на этом свете

В голове столько вопросов, нет ответов нихуя

Больше нету никого, есть только ты и только я
GSPD — Final Kiss

— Твоя бабушка хотела, чтобы ты была счастлива. Я хочу того же. Дай мне час, Оля, — его рука сжала её ладонь, тёплая и твёрдая. Она глубоко вздохнула и кивнула, её пальцы разжали ремешок.

— Куда мы едем? — спросила Оля. Её голос дрожал, когда они стояли у выхода из кабака. На улице моросил дождь и она плотнее запахнула пальто, накинутое Сашей на её плечи. Белов остановился, коснувшись дверцы «Мерседеса».

— Ко мне, Оля. Просто поговорим, послушаем музыку. Я хочу, чтобы ты чувствовала себя спокойно, — его голос был мягким, но в нём чувствовалась сила. Оля закусила губу и погладила футляр скрипки.

— Я… я не знаю, можно ли тебе доверять, — призналась она, и её щеки вспыхнули. Саша улыбнулся, его рука легко коснулась её локтя.

— Ты права, что сомневаешься. Но я обещаю: я не сделаю того, чего ты не захочешь. Просто дай мне час, чтобы доказать, что я не враг.

Она помедлила и, глубоко вздохнув, кивнула. Белов прекрасно понимал, что разговором ничего не закончится: он сделает для этого всё. Но сейчас он был готов на любую ложь, чтобы вновь почувствовать себя рядом с той, которую потерял.

В машине Оля сидела у самого окна. Саша мягко и ненавязчиво поглаживал её колено.

— Оля, если ты передумаешь, скажи. Я не обижусь, — произнёс Белов. Оля не смогла бы ему отказать: не хотела ставить его в неловкое положение. Поэтому лишь пробормотала:

— Я просто… никогда так не делала. Бабушка бы не одобрила.

Её голос дрогнул, но она не вырвала руку. Саша сжал пальцы и провёл ладонью по её запястью.

Дождь стучал по стеклу, и Оля чувствовала как колотится сердце. То, что происходило с ней, было непонятным и новым, а потому — страшным.

Оля сидела в машине, глядя на дождь за окном, и вспоминала, как бабушка гладила её по голове, говоря: «Будь осторожна, Оленька». Но бабушка не знала, как одиноко было в консерватории, где Оля была лишь тенью своих умерших родителей, великих музыкантов. Саша смотрел на неё, говоря:

— Ты заслуживаешь, чтобы тебя видели, Оля. Не только твою музыку, но и тебя.

Оля почувствовала, как что-то в груди сжалось — и хотя страх шептал ей уйти, она осталась. Пальцы замерли на ручке двери, но не повернули её.

Они приехали. Машина остановилась, и Саша вышел первым, чтобы галантно подать руку Оле. Он старался быть похожим на прекрасного принца, о котором обычно мечтают такие хрупкие и невинные девушки, как Сурикова.

Она совсем не понимала, куда её привезли. Бабушка не говорила ей ничего о том, что происходит между мужчиной и женщиной, откуда берутся дети — Оля даже не знала, что нельзя так легкомысленно садиться в машину к незнакомцу. Поэтому шла, ведомая Беловым, а он даже удивлялся, почему особо не встречает сопротивления кроме жалкого «всё слишком быстро», которое умерло под его весомыми аргументами.

Саша закрыл дверь на ключ, когда Оля переступила порог квартиры. Ольга про себя подумала, что слишком роскошно для тех лет выглядит обстановка. Подозрения закрались, но лишь на секунду — Белов же слишком вежливый для бандита.

Пока они поднимались по лестнице, Саша придумал ещё несколько фраз, которые окончательно бы заморочили голову Оле и дали доступ к её телу.

— Милая, — вновь сказал Белов, беря её за руку. — Я хочу, чтобы наши души были особенно близки этой ночью. Я чувствую, что ты мой человек, и я уверен, что мы к этому уже готовы.

— К чему? — Оля заморгала часто. Тут Белый едва сдержал ехидную улыбку — да она совсем ничего не знает.

— Ты сейчас узнаешь всё. Просто… Не отталкивай меня, хорошо?

Тишину в квартире нарушал только мерный стук дождя по стеклу. Он стоял, разминая пальцами стеклянный стакан, в котором плавал одинокий кусочек льда.

Оля сидела на краю огромной кровати, пальцы бесцельно теребили подол слишком простого, по меркам этого места, платья. Её глаза, большие и ясные, смотрели на него с тихим любопытством и трепетом. Такая же наивная вера в доброту мира, такой же прямой и честный взгляд. Такая же, как Ксюша.

— Ты уверена? — его голос прозвучал хрипло, чего он сам от себя не ожидал. — Последний шанс сказать «нет» и уйти.

Оля молча покачала головой, губы тронула робкая улыбка. Этого было достаточно.

Саша затушил сигарету, сделал два шага и оказался перед ней. Его пальцы, шершавые от старого шрама на костяшках, коснулись её щеки. Кожа под его подушечками была невероятно мягкой, почти бархатистой, и такой тёплой. Белов провёл большим пальцем по линии её скулы, чувствуя, как она замирает под его прикосновением.

Саша наклонился и поймал её губы в поцелуй. Нежный, почти девственный. Её губы были полными, неумело отзывавшимися на его нажим. Он чувствовал легкую дрожь, бегущую по её плечам, когда его ладонь скользнула вниз, обхватив ее шею. Большой палец упёрся в пульс у нее на горле — он бился часто-часто, как пойманная птица.

Но воспоминания были слишком болезненны. Нежность сменилась жадностью. Сашины руки стали грубее. Он погрузил пальцы в её волосы, не останавливая поцелуя, чувствуя шелковистость прядей. Другой рукой Белов нашел молнию на её платье. Холодная металлическая змейка сдалась с тихим шипением. Ткань с шелковым шорохом сползла с её плеч, обнажив ключицы, острые и хрупкие, как крылья. Ладони скользнули по ним, почувствовав под собой учащенный взлет дыхания.

Он срывал с неё платье, не в силах больше терпеть эту мучительную схожесть. Пальцы исследовали каждый изгиб, каждую новую обнажившуюся часть кожи — упругость груди, вжавшейся в его ладонь, тонкую талию, податливую ягодицу, которую он сжал почти болезненно, притягивая её к себе. Олина кожа вспыхивала под его прикосновениями, покрываясь мурашками, и каждый её тихий стон, каждое содрогание её тела нараспашку напоминало ему о ней. Саша закрыл глаза, прижавшись губами к влажной горячей коже у неё на шее, вдыхая чужой, но до боли знакомый запах страха и возбуждения. В темноте за веками он видел не светлые волосы этой девушки, а знакомые до боли черты.

Это была не любовь, а, скорее, ритуал прощания, отчаянная попытка убить призрак между чужими простынями. А Оля, невинная и доверчивая, лишь цеплялась за его плечи. Маленькие, подрезанные практически под корень, ногти впивались в напряжённые мышцы его спины, принимая его боль за страсть, даже не подозревая, что стала всего лишь бледной тенью другой, навсегда утраченной из-за свинца и предательства. Пальцы Белова, помнящие хватку пистолета, сейчас с такой же решимостью впивались в её бёдра, оставляя на нежной коже красные отметины — молчаливые свидетельства его отчаяния.

Пожалуй, если бы Сурикова знала правду и то, к чему приведёт эта связь — ни за что не села бы в машину Белова; но она ничего не знала. И ей только предстояло в дальнейшем жестоко разочароваться в человеке, которому слепо доверилась этим вечером…

***

С той ночи Саша периодически пробирался к Оле, пока бабушка уходила из дома. Между ними не было духовной близости, разговоров, неторопливых касаний — словом, того, из чего и должны были состоять отношения, в которых любят оба. Мог, конечно, отправиться гулять с Олей, но это было быстро. Белов просто приходил, отсыпал пару комплиментов, дарил букет и спал с ней, представляя Ксюшу. Это было не так сложно: просто убрать неизвестное и оставить только одно слагаемое — поведение было очень похоже на ту Полянскую, которую Саша застал в Сочи.

А Оля не могла прекратить всю эту странную историю. Она не до конца понимала, что то, что происходит между ними, является чем-то ненормальным и неправильным: Саша говорил ей совсем другое, и он (для Оли, конечно) был авторитетом в этих вопросах. Поговорить с бабушкой Оля не могла — Саша сказал ей не рассказывать о нём, потому что боялся нести ответственность. Но то, что после запятой, Оле было невдомёк. Она чувствовала к нему привязанность, понимала, что уже не может отказаться от Саши. Конечно, причиной была не высокая любовь, а то, что он заботился о ней и стал её первым мужчиной.

Так продолжалось около двух месяцев. Тайная связь не была известна никому, кроме Оли, и могла остаться только между ними, если бы не то, что стало происходить с девушкой. Её стало воротить от бабушкиного завтрака и запаха сигарет за окном.

— Уж не беременна ли ты часом? — спрашивала бабушка. Оля делала напуганные глаза, говоря, что такого даже не может быть, она не познала мужчину, но… Сама понимала, что бабушка права.

На выходных Оля сказала, что поедет в город, погулять с подружкой детства, а сама направилась в ближайшую больницу. Врач осмотрел её и подтвердил догадки. Страх. Паника. Сурикова вскочила, а затем закрыла лицо ладонями. Как сказать бабушке? Что подумают в деревне? И как ей жить с таким грузом на сердце?

Однажды ночью Саша одевался, собираясь уезжать обратно на квартиру к себе. Оля сидела на углу кровати, накинув ночнушку и поправляя лямку. Было видно, что она хочет что-то сказать, но боится. Саша открыл рот, чтобы сказать что-то вроде «до встречи», как вдруг Оля сказала быстро, чтобы никто не услышал:

— Я беременна.

Саша застыл с запонкой в руках, сжимая ту до побелевших пальцев. Он помотал головой, отрицая услышанное.

«Блять», — хотелось выпалить ему, от всего сердца. Ему вся эта история с отцовством явно не была нужна: криминальная жизнь с рисками исключала такую возможность. Даже не поворачиваясь к Оле, он сказал:

— От меня что требуется?

— Я читала в книге просто, и у меня симптомы похожи, — робко добавила Оля. — Тошнота, усталость, сонливость… Я съездила втайне от бабушки к врачу. И теперь ты должен жениться на мне.

— С какой стати?!

— Ну, потому что у меня будет ребёнок… И мы должны в браке его родить.

— Нет. Я не смогу. Моя жизнь не предполагает семью и детей.

Всё это было лишь отмазкой: криминальные авторитеты тех лет успешно женились, становились родителями. Просто Саша не мог представить себя в браке не с Полянской. Это было неправильным, неуместным, и он бы не выдержал такой жизни в неволе. Саша любил свободу, где всё было по его велению.

— Твоя жизнь? — Оля приподнялась, будто готовясь к чему-то неприятному. — А что с ней?..

Белов ответил быстро, без растягиваний драматических пауз. Он хотел хоть немного быть честным с девушкой, которая не заслужила всей этой боли. Просто попала под раздачу, стала участницей его игр.

— Я вынужден переступать чёрту закона. Я участник преступной группировки. Прости.

Саша понимал, что это жалкое «прости», сказанное без искреннего раскаяния, было как пластырь на огнестрельное ранение. Оля закрыла лицо ладонями, начиная плакать. Она уже поняла, в какую грязь ввязалась. Белов даже не подошёл к ней, молча смотря на неё. Что он мог сделать? Пути назад уже не было. Он стоял над ней, как каменная глыба, не говоря ничего.

— Зачем это всё нужно было?! — сказала она сквозь рыдания. — Я, что, вещь?! Не человек?!

Не мог Саша сказать правду. Что он просто искал призрак своего счастья в девушке, которая отдалённо была похожа на Ксюшу, навевала воспоминания о сочинских ночах, хотел вновь почувствовать себя рядом с ней. Ради этого он навешал лапшу на уши наивной девчонке, нажимая на нужные кнопки; ради этого он спал с ней, понимая, что он делает это не всерьёз.

— Я не рассчитывал на брак так быстро. Мы знаем друг друга два месяца, — наконец, начал говорить Белов. — Но ты не волнуйся так сильно. Я решу вопрос.

— Ты всё-таки женишься? — Оля вытерла глаза и посмотрела на Сашу с надеждой.

— Я найду врачей и всё оплачу. Всё будет нормально. И эта ошибка будет устранена.

Оля замерла. Слёзы на её ресницах перестали течь, застыв в немом изумлении. Он использовал её и обманул и теперь хотел распоряжаться её телом и будущим с холодной деловитостью менеджера, закрывающего проблемный проект. «Найду врачей». «Ошибка будет устранена». Как будто речь шла о починке сломанной вещи, а не о… о том, что росло внутри неё и было частью её самой, пусть и нежеланной, и пугающей.

Сначала по её коже пробежала волна облегчения, слабая и предательская, но следом, пульсирующей, растущей волной, накатило другое чувство — леденящее, унизительное осознание.

Он говорил не об их ребенке, а об устранении последствий, неудобства. Как будто она — складской брак, который нужно утилизировать. Тишина в комнате стала густой, звенящей. Оля медленно подняла на него взгляд, и надежда в глазах погасла, сменившись чем-то новым, хрупким и острым.

Её губы дрогнули, но не для того, чтобы заплакать снова. Она смотрела на человека, который минуту назад был её любовью и обманом, а теперь стал просто заказчиком услуги. В душе что-то надломилось и застыло — наивная, восторженная девчонка, верившая в сказку про бандита с добрым сердцем, окончательно умерла в эту секунду.

Оля откинулась на подушку, отводя глаза в потолок. Пальцы бессильно разжали простыню, которую она до этого сжимала в конвульсивной попытке найти опору. Слова Саши повисли в воздухе между ними не решением, а ещё одним грубым вторжением в её жизнь, ещё одним приказом, который он отдавал, считая себя вправе.

Сначала Оля онемела от нового удара. Глаза Суриковой остекленели. Ледяная волна прошлась её коже, сковывая дыхание.

— Нет. — Это было не громко. Тихий, сдавленный выдох, из которого ушёл весь воздух. Но в нём была сталь, которой Саша никогда раньше не слышал.

Она подняла на него взгляд, и в её мокрых от слёз глазах теперь не было ни надежды, ни страха. Только чистая, обжигающая ярость и непоколебимая решимость.

— Я ничего тебе не должна разрешать «устранять», — голос её окреп, прорезая тяжёлую тишину. — Ты уже принял достаточно решений за меня. Солгал. Использовал. Теперь ты решил и это?

Оля отодвинулась от него к изголовью кровати, прижимаясь спиной к холодной стене, как загнанный зверь, готовый дать последний бой. В её позе не было ничего от той робкой, наивной девчонки, которой она была час назад. Боль и предательство выжгли её дотла, и на пепелище осталась только воля.

— Это моё тело, моя жизнь. И это… — её голос дрогнул, но она не опустила глаз, — это моя ошибка, если уж называть это так. Ты не получишь права её «исправить». Убирайся.

Последние слова она произнесла уже не с криком, а с ледяным, бесповоротным спокойствием. Она не спрашивала и не умоляла, а приказывала. Дверь в её мир, которую он когда-то обманом приоткрыл, захлопнулась перед его носом навсегда. Белов стоял перед ней больше не как каменная глыба, а как никчёмный мальчишка, получивший по заслугам. Пути назад действительно не было. Но теперь это осознала и она. И перекрыла его сама.

Саша замер, поражённый не столько её отказом, сколько самим её видом. Он привык видеть её робкой, податливой, «удобной». Той, которая ждала его взгляда, ловила каждое слово, подстраивалась под его настроение. Её покорность была частью того призрачного образа, который он искал.

Но сейчас перед ним сидела не та Оля. Спина её была прямая, а во взгляде, устремлённом на него, пылал незнакомый ему огонь. Впервые за все два месяца её молчаливое обожание сменилось немым вызовом. Впервые она не искала в его глазах одобрения, не ждала указаний.

И это осознание ударило его с неожиданной силой. Его «каменная» уверенность дала трещину. Он потерял контроль — не над ситуацией, а над ней, где он мог чувствовать себя властителем своего искажённого прошлого.

Белов сделал шаг назад, и этот шаг был красноречивее любых слов. Он отступал. Не от её слёз, а от этой новой, непокорной версии её, которую он сам же и породил своим предательством.

В Олином молчаливом, но непоколебимом «нет» он прочитал приговор не только своему грязному предложению, но и всему их фальшивому общению. Иллюзия рассыпалась в прах, обнажив голую, уродливую правду: он пытался владеть тенью, а тень внезапно обрела плоть, кровь и собственную волю, которую он уже не мог сломить. Его власть над ней, построенная на лжи и её наивности, испарилась в один миг. Он стоял перед настоящей Олей, а не той куклой, которую себе вообразил. И эта настоящая Оля была ему не по зубам.

И Белов ушёл, тихо закрыв дверь, не только её дома, но и их истории.

***

Но её пришлось открыть снова.

Через неделю после того, как Оля объявила о беременности, Саша вернулся к ней, чтобы потребовать согласиться на те же условия — деньги, врач, поддержка, но без брака. Но в этот раз его встретила не только Оля. На кухне, за старым столом, покрытым клеёнкой, сидела её бабушка, сухощавая женщина. В каждом её движении ощущалась грациозность и статность — Сурикова часто говорила, что их род именитый и в честь деда назван зал в консерватории. Или прадеда. Или в музучилище. Белову было плевать на эти детали.

— Елизавета Андреевна, можно мы с Ольгой поговорим наедине? — попросил Белов, улыбаясь, но слегка нервно. Он собирался сесть за стол, но ему не дали этого сделать:

— Встань. Ты не имеешь права садиться за наш стол.

— Ба, не надо, — робко попросила Оля, но та гаркнула так, что она села, выпрямив спину:

— Ты уже достаточно наворотила делов, теперь все в деревне будут судачить, что я не уберегла внучку от разврата, ещё и ребёнок! Позорище… Александр, — обратилась она, сжав край шали. — Ольга рассказала мне всё. И я знаю, кто ты. Не думай, что я слепая старуха.

Саша замер. Он машинально потянулся за пачкой сигарет, но не вытащил её. Белов открыл было рот, чтобы ответить, но Елизавета Андреевна перебила:

— Я вырастила Олю одна после того как её родители погибли, и я не позволю, чтобы её жизнь пошла под откос из-за тебя, — она встала. Шаги были медленными, но тяжёлыми, как будто она несла весь свой жизненный опыт на хрупких старушичьих плечах. — У меня есть знакомые в милиции. Один звонок — и твои дела, Александр, станут известны всем, кому надо. Я не вру. Ты думаешь, я не знаю, чем ты занимаешься? Про ваши бандитские бригады.

Саша сжал челюсть, его пальцы впились в запонку, оставляя следы на коже. ФСБ уже дышало ему в затылок после истории с полковником, и новый донос мог стать концом. Его взгляд скользнул к Оле: её взор умолял о чём-то, чего Сурикова не могла сформулировать.

— Что вы хотите? — спросил он, шагнув ближе.

— Во-первых, никаких врачей и избавления от ребёнка, — отрезала Елизавета Андреевна. — Ты женишься на Оле, как положено, и она родит ребёнка. Не смей думать, что отделаешься деньгами. Если ты исчезнешь, я найду тебя — и не только я.

Саша посмотрел на Олю. Даже сейчас он вспомнил Ксюшу. Белов оттолкнул её, чтобы защитить, но теперь перед ним стояла другая девушка, чья жизнь зависела от него и её бабушка, чья угроза была не пустым звуком. Он мог бы уйти, но знал, что Елизавета Андреевна не отступит, а его шаткое положение в криминальном мире не выдержит еще одного удара. Ему сказали: ещё год без нахождения в орбите ФСБ.

— Оля, — сказал он, и его голос был тише, чем обычно. — Я женюсь на тебе. Ребенок будет с фамилией. Я не брошу вас.

— Саша… ты серьёзно? — прошептала она. Её голос был полон надежды, но и страха, как будто она боялась поверить.

— Ты сделаешь ей предложение, — добавила бабушка, не собираясь замолкать. — Торжественно, с кольцом. И свадьба с праздником, а не просто роспись. Моя внучка достойна лучшего. Ты обязан нести ответственность за свои поступки.

— А вам нужен зять-бандит? — полушуткой сказал Белов.

— Ольга сама выбрала тебя, пусть и отвечает. У ребёнка будет отец, и всё будет как положено.

— Но… Как же моя дальнейшая карьера скрипачки? — неожиданно вспомнила Оля, перестав мять пальцами салфетку.

— А всё. Теперь семейная жизнь. И да, Александр, — добавила бабушка. — Если я узнаю, что ты ей изменишь, то ты умрёшь в тот же день до восхода солнца.

«Она ни о чём не узнает», — Белый едва не засмеялся. Он шифровался лучше любых спецагентов, и скрыть измену от Оли, которая верила в то, что он спит с ней, потому что любит, было проще пареной репы. Однако, это была единственная секунда смеха, и Белый вновь нахмурился, слушая условия Елизаветы Андреевны.

После согласия Саши, в глазах старушки мелькнуло что-то, похожее на уважение. Саша же знал, что это долг, который он принял, потому что другого выхода не было. Он вспомнил Ксюшу — её улыбку в Сочи, монологи, которые он слушал, сидя на пляже. Саша отрезал её от своей жизни, и теперь Оля и их общий ребенок становились его кандалами. С каждым требованием Елизаветы Андреевны они защелкивались сильнее, свистели под ухом, напоминая о такой скорой потере свободы.

— Я поговорю с Космосом, — сказал он, повернувшись к Елизавете Андреевне. — Организуем все быстро. Но мне нужно время, чтобы… уладить дела.

— Неделя, — отрезала она, её голос был как удар хлыста. — И не думай сбежать, Александр. Я найду тебя.

Белов кивнул, не возразил. Он знал, что она не шутит. Оля подошла ближе, положила руку легла на его локоть и прошептала: «Спасибо, Саша».

Спасибо за то, что трахался со мной, чтобы забыть другую. Спасибо за то, что берёшь в жёны, но засыпать будешь с мыслями от другой. Спасибо за этот брак, который был не актом любви, а какой-то дешёвой постановкой для общества. Спасибо за то, что целуя одну, будешь представлять другую. Таким должно было быть спасибо Оли, но она ещё не понимала этого.

Через неделю, Саша и Оля расписались в ЗАГСе на окраине Москвы. Церемония была тихой, без гостей, только Космос и Пчёла стояли у входа, куря и перебрасываясь шутками. Оля, в простом белом платье, теребила букет ромашек, который Саша купил по дороге. Её бабушка сидела в первом ряду, смотрела на него так, как будто она всё ещё ждала подвоха. Саша, одетый в костюм, сжимал её руку. Лицо было непроницаемым, но пальцы дрожали, когда он надевал ей кольцо.

Он сжимал её руку так сильно, чтобы не дать себе шанса на побег. Оля считала это проявлением силы и мужества, поэтому терпела. С этого дня она будет терпеть многое, и свой приговор она подписала сама, закрепила его словом «да». Саша в это время смотрел куда-то в сторону, на орнамент ковра, на позолоту стен — куда угодно, только не на ту, которую брал в супруги. Родственники замечали эти странности и задавали тихо вопросы Елизавете Андреевне: она отшучивалась, но начинала багроветь от злости на неудачника-актёра. Поэтому Белый взял себя в руки и улыбнулся, всё же посмотрев на Ксю… Олю.

Когда закончили говорить что-то про ячейки общества и Энгельса, регистратор посмотрела на Сашу и задала вопрос:

— Согласны ли вы, Белов Александр Николаевич, взять в жёны Сурикову Ольгу Евгеньевну?

Последний шанс же дают. Вот сейчас можно схватиться за соломинку, сказать слово из трёх букв — тогда брак не должен быть зарегистрирован никаким образом, а церемонию можно будет прервать. Если бы это было так легко и просто…

— Согласен.

Где-то в зале раздался вздох облегчения. Елизавета Андреевна поняла, что план удался. Оля, которая единственная была рада происходящему, быстрее ответила твёрдым согласием. Пчёлкин, свидетель свадьбы, подошёл и посмотрел на Белова вопросительно. Он незаметно кивнул и приложил палец к губам.

— Вот идиот, — пробормотал Пчёлкин, оставляя подпись.

Официальная часть торжества завершилась, и гости с молодожёнами отправились в ресторан. Супруги молчали: Саша переваривал происходящий сюр, который вообще его не устраивал, а Оля просто радовалась, что стала женой. Бригадиры перешептывались между собой, задавая вопрос: что же делает Саша? Неужто умом тронулся?

В ресторане все опустошили накрытый стол, напились да разъехались по домам. Саша с Олей ушли по разным кроватям, даже не думая приступать к брачной ночи.

Белову снился город Сочи. Тихая игра волн, продавщица кукурузы на пляже; жгучее августовское солнце, которое оставляло тёмный след на теле в виде загара; золотой песок; мягкость морской пены; Ксюша, и её нежная улыбка, кудри, эмоциональность, нежные касания.

Приговор начал исполняться.

***

Ребёнок родился весной 1991 года. Мальчика назвали Ваней. Саша, стоя у окна роддома, смотрел на свёрток в руках медсестры, его руки были в карманах, а в груди было пусто. Он думал о Ксюше, о её мечте стать актрисой, о том, как она, наверное, читает монологи в аудитории ВГИКа или разминается на парах по сценическому движению. Он сделал выбор — не ради любви, а ради долга, ради того, чтобы Оля и Ваня не стали ещё одной его ошибкой. Но каждый раз, глядя на Олю, он видел Ксюшу, и это было его наказанием.

Весна 1995 года

Девиз «стерпится-слюбится» стал работать, и Белов уже легче переносил перспективу брака ради ребёнка. Он смог внушить себе чувство нежности и уважения к Ольге. Она, в свою очередь, была исправной хранительницей домашнего очага: после разборок Белого всегда ждал вкусный ужин, квартира вылизана до блеска, а малыш рос, становился умнее и очень любил родителей. Белов общался с сыном, даже иногда мог взять его на руки. Но дальше этого не заходило.

Белову было удобно с Олей. Смотрит в рот, с обожанием, лишнего не скажет — стерпит всё, чтобы не стать (прости, Господи, как говорила Оля) «разведёнкой»! Поэтому действительно — стерпелось, но не слюбилось.

Единственное, что отравляло брак — разность их сущностей. Оля стремилась к культуре, ей было важно посещать все мероприятия Москвы, особенно связанные с оркестрами. Белов же предпочитал читать исторические труды, играть в шахматы и пить пиво с пацанами.

Ещё Ольга стала понимать, что быть женой бандита — ни черта не сказка, не романтика. Это не про то, что он борется с плохими ребятами, не про красивую жизнь, шубы и машины. Это про опасность, про сотни лишённых жизней и про переезды и пропажи потому что «Мы сорвали крупную сделку, я залягу на дно, разберись с ребёнком сама». Как бы Оля не умоляла — всё заканчивалось избитым концом: «Я соскакиваю», но потом происходило ещё что-то — и Белов уже не соскакивал, а впрыгивал обратно.

В тот вечер Оля собиралась в театр, на постановку «Одним вечером в Чулимске». Саша говорил по телефону о поставке оружия — Белова даже не вслушивалась, чтобы не соприкасаться с этой темой.

— Саша, ты почему не собираешься? — спросила Оля, вставляя в ухо серёжку.

— Куда? Я сказал, театры это не моё, — Белов кивнул, прикрыв ладонью трубку.

— Саша, один раз прошу. Там правда очень интересно, — Оля подсела к нему на диван. — Там такие темы животрепещущие и сюжет захватывающий! Актёрский состав интересный: эта постановка — целиком и полностью дело рук выпускников ВГИКа.

— Да хоть ГИТИСа, мне-то что? Оль, ну не по-пацански на это всё смотреть, я правда никуда не пойду, и точка.

— Я больше не буду приставать к тебе с музыкой, правда, — просила Оля. Этот аргумент сработал, и следующим вечером Белов отправился в театр вместе с женой. Он проклинал этот день с самого начала и надеялся, что получится незаметно уснуть.

Золочёная люстра театра имени Е. Б. Вахтангова медленно гасла, погружая зал в бархатную темноту. Воздух, густой от запаха пыли на старых коврах и дорогих духов, замер в предвкушении. Саша Белов нервно поправил манжеты рубашки, чувствуя, как давит туго затянутый галстук. Оля сидела неподвижно, уставившись в программу. Её поза была идеальна и безжизненна, как у манекена.

Он ненавидел эти вылазки. Каждый раз это был тот же ритуал: пробки на Садовом, натянутая улыбка при встрече с «нужными» людьми из партера, тягостное чувство, что он играет роль в чужом, скучном спектакле. Его жизнь — дорогие костюмы, кричащие часы, рестораны с охраной — вдруг показалась ему невыносимо бутафорской, дешёвой декорацией к чужой пьесе.

— Саша, тебе правда понравится, — успокаивала Оля. — Я читала оригинал, и я в восторге…

— Давай я тебя на стрельбища потащу, я же тоже от них в восторге, — проворчал Белов. Оля демонстративно отодвинулась.

Прозвенел третий, последний звонок. Двери в зал закрылись, последние зрители расселись по своим местам. Саша начал отсчёт таймера. Началась завязка действия. Оля сидела, чуть наклонившись, схватывая каждое слово. Белов сложил руки на груди, засыпая. Оля сначала не замечала выпиющего нарушения этикета, но потом услышала сладкое сопение и толкнула легонько Белова, сказав:

— Саш, не спи.

— Не, я не сплю, — пробормотал Белый, протирая глаза…

И ровно в этот момент свет софитов выхватил из темноты знакомый до боли силуэт. На сцену вышла Ксюша. Всё те же кудри, только чуть покороче…

Сердце Саши остановилось, а потом заколотилось с такой силой, что он почувствовал его в горле. Не призрак из сочинских воспоминаний, а живая, дышащая Ксюша сейчас произносила текст, её голос, ставший глубже и выразительнее, наполнял зал. Она играла Валентину — девушку, которая чинит палисадник, который ломают снова и снова. И в её упрямом, полном достоинства спокойствии Саша увидел не персонажа, а её саму. Ту самую, которая не сломалась.

Он не слышал больше слов. Шум крови в ушах заглушал всё. Он впился в неё взглядом, пытаясь поймать её взгляд в темноту зрительного зала, словно узник, смотрящий на клочок свободного неба. Его пальцы судорожно вцепились в бархат подлокотников, а грудь поднималась, пока Саша пытался восстановить сбитое дыхание. Наивная Белова считала это как волнение из-за сюжета. Она шепнула ему что-то о гриме актрисы или о сюжете. Саша не расслышал. Весь его мир сузился до освещённого пятачка сцены. Он видел каждое движение Ксюшиных рук, каждую полуулыбку, каждый лукавый блеск в глазах, обращённых к партнёру.

Белова накрыло волной такого острого, физического страдания, что он едва не застонал. Он увидел не просто бывшую любовь, а альтернативу. Ту жизнь, которую он мог бы иметь. Жизнь, где он не прячет пистолет в ящике тумбочки, а ведёт её, пахнущую гримом и пылью кулис, домой после спектакля. Где его окружают не подхалимы и бандиты, а такие же, как она, — живые, настоящие, творящие что-то вечное. Где они говорят об искусстве и счастливы, по-скромному, но искренне. Сашино сердце сжалось от боли: он только сейчас почувствовал, что потерял всё, погнавшись за соблазнами криминального мира.

Он сам же выпустил эту птицу из рук, надеясь, что ей будет лучше не в клетке ужасов бандитизма, а на свободе. Саша думал, что научился жить с этой огромной дырой в душе, что её как-то успокоила семейная жизнь с Олей. Но всё это было спектаклем, хотя актёрами они были неудачными. Сейчас Белов сильно жалел об этом решении. Рана не то, что не зажила — она расширилась.

Ему стало душно. Галстук превратился в удавку. Блеск золота и бриллиантов на соседках, его собственный дорогой костюм — всё это вдруг стало выглядеть пошлым и ненужным хламом. Он сидел в партере дорогого московского театра, а чувствовал себя запертым.

Он жил не своей жизнью. Он носил чужой костюм, спал с нелюбимой женщиной, зарабатывал деньги, которые пахли кровью. А его жизнь, его настоящая, единственно возможная жизнь, была там, на сцене, в лучах софитов, и она даже не смотрела в его сторону.

Когда зажёгся свет на антракт, Саша не двинулся с места. Он сидел, сжав кулаки, смотря в пустоту, чувствуя вкус горечи и потерянных лет на губах. Оля уже болтала с кем-то, её смех звучал фальшиво и громко, а Белов всё сидел, пытаясь отдышаться, понимая, что обратного пути нет. И это осознание было тяжелее любого приговора.

Второй акт Белов выдержал с трудом. Ему хотелось выбежать прямо на сцену, миновав все ряды, встать на колени перед Ксюшей, как герой пьесы Шаманов перед Валентиной, просить её руки, а затем спешно развестись с Олей и жить счастливо с Ксюшей. Он был уверен: Полянская будет хорошей мамой для их ребёнка.

Когда действие закончилось, герои поклонились. Все свистели, аплодировали стоя и кидали цветы. Саша с трясущимися руками вырвал букет из рук Оли и побежал вниз.

— Саш, ты… — не поняла ничего Белова, бросив взгляд вслед; от изумления она не могла остановить супруга. Актёры ушли за кулисы, объявили автограф-сессию. И Саша не стал упускать момент.

Полянская была очень рада. Люди подчёркивали то, как она хорошо сыграла, передала чувства и эмоции героини, благодарили за её труд. Руки девушки устали от всех букетов, которые она держала в руках, и на помощь ей поспешил Максим, который был её партнёром.

Саша с горящими глазами добежал до стойки с автографами. Ксюша не сразу его заметила, разговаривая с Максимом. Но он показал пальцем на мужчину и сказал:

— Он чё-то хочет от тебя.

— Ксюша! Моё солнце!

Полянская помнила это прозвище: Саша так называл её, потому что она жила в солнечном курорте и потому что осветила его жизненный путь. Поэтому она безошибочно поняла, кто стоит за спиной и похолодела, оборачиваясь.

— Я щас охрану вызову, — Максиму не нравилась ситуация, но Ксюша подняла руку, сказав:

— Я его знаю. Я сама с ним всё решу. Подождёшь меня?

— Да, милая, — Максим коротко поцеловал Ксюшу в губы и отпустил. Полянская кивнула на дверь Белову и вышла из театра на улицу. Ветер развевал рюшечки на платье девушки. Полянская удерживала его аккуратно, а затем присела на лавочку.

— Зачем ты сюда пришёл? — спросила Ксюша строго. В глазах смесь боли и злости, а голос на последнем слоге предательски выдаёт, что ей не всё равно.

Как бы сказала Катя из «Москвы слезам не верит», она много раз представляла себе встречу с Сашей. Как и любая девочка, столкнувшаяся с предательством, она мечтала подняться на вершину, а затем увидеть там, у подножия своего Олимпа, Сашу, который бы ползал и просил о прощении. Она бы дьявольски расхохоталась, сказала бы унизительные слова и оставила его ни с чем. Но, когда ситуация реально случилась, все слова улетучились, а сценарий можно было смело перечёркивать.

— Ксюш, я… Я хочу всё вернуть. Я знаю, что это бред, но я хочу, чтобы ты была со мной. Я понял, что ты — моя единственная любовь, самый близкий человек. Ещё не поздно всё исправить, и… — Ксюша резко дернула руку, не дослушав его слов, а её лицо исказилось от боли — не столько физической, сколько от внезапного, оглушительного столкновения с прошлым, которое она так тщательно похоронила несколько лет назад.

— Не трогай меня! — её голос, только что звучавший со сцены бархатом и силой, срывался на шепот, полный ужаса и отвращения. — Никогда не трогай меня снова. Зачем ты пришёл? Чтобы напомнить мне, какую боль ты причинил? Чтобы снова всё сломать?! — она вскочила со скамейки, и Саша тоже поднялся.

— Ксюша, я всё понял. Всё было ошибкой. Эта жизнь… она фальшивая. Ты — единственное, что было настоящим, — Саша говорил страстно, почти не владея собой, его пальцы снова потянулись к ней, но замерли в воздухе, увидев ледяной блеск в её глазах.

— Настоящее? — она горько рассмеялась, и в этом смехе слышались слёзы. — Ты сам всё уничтожил, Саша. Ты сам отпустил эту птицу, помнишь? Ты решил, что твой бандитский мир для меня слишком грязен. Ты не спросил, чего хочу я! Ты просто вышел из моей жизни, оставив во мне пустоту. Ты считаешь, что я игрушка что ли? Надоела, разонравилась — можно кинуть в полку на антресоль? А как соскучишься — взять на руки, смахнув пыль? Нет, Белов. Я человек, я личность, со мной так нельзя. Я больше не наивная дурочка, которую ты знал в 1989. Мне нельзя навешать лапши на уши. Не сработает.

Слова летели, как град. Ксюша выплёскивала всё то, что сидело внутри. Она выпрямилась, с достоинством поправив платье. Ветер играл её волосами, и она была невероятно красивой в своём горе и гневе.

— У меня теперь есть своя жизнь, Саша. Настоящая. Там, внутри, — мой муж. Человек, который не испугался быть со мной, который не сбежал в свой криминальный мир, спасая меня от самого себя. Он делит со мной и сцену, и жизнь. И я счастлива.

— Ты счастлива? — лукаво переспросил Саша, ухмыляясь. Он издевался, зная, что Ксюша всё равно ждала его.

— Да, я счастлива! — крикнула Ксюша, будто громкостью доказывала правдивость. Слово «счастлива» прозвучало подобно приговору. Саша почувствовал, как почва уходит из-под ног.

— Но я люблю тебя, — это было всё, что он мог выжать из себя, последний аргумент отчаяния.

Ксюша медленно поднялась с лавочки. Ветер трепал её волосы, и на мгновение она показалась ему той самой девчонкой из Сочи, которая так жадно ловила каждую крупицу свободы.

— Ты знаешь, что было самым жестоким в твоём «отпускании»? — её голос дрогнул, но она взяла себя в руки. — Ты дал мне крылья, Саша. Ты был тем, кто вытащил меня из-под гнёта родителей, кто заставил поверить, что я могу всё. Ты говорил: «Ксюш, ты должна сиять», и я поступила в театральный, потому что верила тебе больше, чем себе. Я готова была делить с тобой всё — и грязь, и опасность, лишь бы быть рядом. Но ты решил за меня.

— Ксюша, постой…

— Эта свобода, которую ты мне подарил… она стала моей тюрьмой. Потому что я была свободна ото всех, кроме тебя. А тебя не было. И теперь у меня есть другая свобода. Свобода быть с тем, кто не боится быть со мной на равных и не прячется от меня в других мирах, а пускает меня в свой.

— Ксюша! — Белов всё же остановил поток слов. — Я знаю, что я поступил отвратительно, я знаю, что мне нет оправдания. Виноват — заигрался, запутался. Но сейчас я всё понял, на все сто. Правда, дай мне шанс, и я… Я смогу вернуть всё.

— Ты говоришь «вернуть»? — её голос был тихим, но каждое слово падало, как камень. — Вернуть что, Саша? Мою веру? Ощущение безопасности? Ты подарил мне свободу от родительских правил, заставил поверить, что мир прекрасен. А потом твои «дела» пришли ко мне.

Она сделала паузу и в её глазах промелькнула тень того непроглядного ужаса.

— Твои люди… те, с кем ты связался… Они нашли меня. Чтобы надавить на тебя. Они не просто пугали, Саша. Они…

Голос её сорвался, и она отвела взгляд, к груди подкатил давно знакомый ком. Она сглотнула его, выпрямилась, снова обретая непробиваемое достоинство.

— Надо мной пытались надругаться. Двое. В углу той коммуналки. Я отбилась, кричала так, что пришёл сосед и ударил одного из них. Они скрылись. Но ты знаешь, что было самым страшным? Я не могла рассказать это тебе, потому что ты бы пошёл и убил их, тем самым погрузился бы в эту грязь ещё глубже. Я молчала, носила это в себе, а ты… ты решил, что просто «отпускаешь птичку на свободу», чтобы ей было лучше.

Она горько усмехнулась, и в этой усмешке слышались неслышные слёзы.

— Ты не спас меня, Саша. Ты бросил меня одну с этим кошмаром, а я выживала. Сама. Я голодала, ютилась в углу коммуналки, боролась за место в институте, за то, чтобы пройти успешно все экзамены. Максим, в отличие от тебя, не дал мне сломаться. Он помог мне снова научиться доверять, он со мной; а ты…

В этот момент из-за дверей театра послышался тревожный, нетерпеливый плач. Оля, с лицом, искажённым обидой и злостью, вышла на улицу, а на руках у неё, закутанный в дорогое одеяльце, плакал их маленький сын.

— Саша! Что это за цирк? — её визгливый голос прорезал воздух. — Я вся в слезах из-за этого спектакля, ребёнок кричит, а ты тут устраиваешь сцены!

Она подошла ближе и с ненавистью посмотрела на Ксюшу, а затем сунула плачущего младенца в оцепеневшие руки Саши.

— Ты забыл о том, что ты отец, что ли? Что происходит? Ты белены объелся? — вопрошала Ольга. Как бы случайно она подняла ладонь с окольцованным безымянным пальцем.

Саша машинально, почти не глядя, принял ребёнка. Ваня утих на мгновение, удивлённый сменой обстановки, а затем снова захныкал, уткнувшись личиком в дорогой отцовский пиджак.

Ксюша смотрела сначала на ребёнка, потом на Сашу и только в конце — на его жену. Её лицо стало совершенно бесстрастным, маской, скрывающей бурю. Но в глазах читалась бездонная, вселенская усталость. Вся боль, все несбывшиеся надежды, весь её стойкий палисадник, который она чинила после него, — всё рухнуло в одно мгновение перед этим простым, бытовым, жестоким доказательством его другой жизни.

— Я так и не смогла иметь детей, — тихо, без всякой интонации, сказала она. — Врачи сказали, это последствия того стресса… после того, как меня… ну, ты знаешь. После тех людей, с которыми ты связался.

Она медленно подняла на него глаза. В них не было ни слёз, ни гнева. Только пустота.

— А ты… Стал отцом. Поздравляю. Ты должен быть с сыном.

Этой фразы, произнесённой ледяным шёпотом, было достаточно. Она перечёркивала всё: его мечты о том, чтобы она стала матерью его ребёнка, надежды на возвращение. Между ними легла не просто чужая жизнь, а настоящая, живая пропасть.

Саша попытался что-то сказать, но язык не повиновался. Он просто стоял, прижимая к груди чужого ему ребёнка от нелюбимой женщины.

Ксюшин взгляд упал на ребёнка в его руках, и её лицо исказилось от внезапной, физической боли.

— Но твой сын никогда не сможет играть с моим. Потому что моего никогда не будет.

Это признание повисло в воздухе тяжелым, невыносимым грузом. Оно было страшнее любого крика.

— Так что не говори о том, чтобы что-то вернуть. Нечего возвращать, Саша. Ты всё сжёг дотла. И моя свобода теперь — это свобода жить без тебя. Навсегда.

Ксюша поднялась с лавочки. Она была актрисой до кончиков пальцев, и сейчас она играла самое важное в своей жизни прощание — с достоинством и не сломленной.

— Живи своей жизнью, Саша. Носи свой чужой костюм, расти своего сына, а меня оставь в покое. У нас не просто разные пути. У нас разные вселенные. И моя — без тебя.

Она развернулась и ушла. На этот раз быстро, почти бегом, как будто боялась, что стены её самообладания рухнут прямо здесь. Саша не слышал больше её шагов — их заглушал оглушительный рёв вины и осознания всей чудовищности того, что он натворил. Он остался стоять, прижимая к груди своего сына — живое доказательство той жизни, которую он выбрал, и того страшной цены, которую за этот выбор заплатила единственная женщина, которую он любил.

Силуэт Ксюши растворялся в вечерних огнях, и Саша понимал, что та девчонка, которую он когда-то освободил, навсегда исчезла. Он остался стоять с горечью утраты и с единственной свободой, которую он себе позволил — свободой дышать в одиночестве.

Саша не побежал за ней. Белов понял, что обратного пути действительно не было. Приговор был произнесён, и он был тяжелее, чем он мог себе представить. Он стоял один на холодном ветру и смотрел в ту пустоту, в которую только что ушла его последняя надежда. Навсегда.

Конец