Девушка под южным ветром

Ксюша взревела, сцепив зубы, пытаясь как-то отодвинуться, чтобы между ними появилось хоть несколько сантиметров, но руки Стаса были сильнее. Он стиснул бёдра Полянской до того, что ногти едва не впивались в нежную девичью кожу.

— Я же обещал, что заставлю тебя говорить.

— Я ещё раз говорю, — хоть Ксения и дерзила, но голос выдавал панику. — Я не знаю о нём ничего, разбирайтесь сами с ним! Мне бандит не нужен!

— Опять врёт, — Стас сказал это такой интонацией, будто узнал о смерти любимого щеночка. — Ты посмотри, Влад, она опять врёт.

— Её проблемы, — Влад достал сигарету из кармана джинсов и поднёс к губам. Он отошёл к окну и закурил, так безмятежно, как будто ничего не происходило. Хотя… Может ли напугать уголовника изнасилование, в результате которого можно будет узнать ценную информацию? Проблема была в том, что ничего узнать было бы невозможно: Ксюша говорила правду.

— Хоть на куски изрежьте, — она больше не кричала; просто опустила глаза в потрёпанный ламинат, не желая встречаться взглядом со Стасом хоть на секунду. — Я ничего не знаю.

— Милая, — Стас на секунду перестал копошиться под юбкой Ксюши. — Ты же понимаешь, что твоя упёртость тебя не спасёт, и Сашу тоже? У него большие проблемы, он нарвался на ФСБ. И у тебя тоже могут быть. Понимаешь цепочку? Последний раз предупреждаю. И так делаю тебе подарок, потому что поступила.

«Как будто ты понимаешь, каких это трудов стоило», — хотелось ответить Ксюше, но усугублять и без того ужасную ситуацию было глупо. Приходило отчаяние от того, что выхода совсем не было; убедить твердолобых идиотов, что она и Саша — это больше не равенство, ведущее к отношениям, было нереальным. Оставалось терпеть.

Ксюша закрыла глаза, чтобы не видеть Стаса, который казался ей самым уродливым в ту минуту. Будто давала молчаливое разрешение на то, чтобы сделать всё, что надо. Вымученное, выстраданное — совсем не согласие.

Вновь поцелуй, только уже более грубый. Со стороны это выглядело так, будто чудовище стремилось съесть маленькую девочку. Ксюша не шевелилась, даже не пыталась сопротивляться — собственное бессилие сковало её по рукам и ногам.

Через голову он снял платье и кинул на пол. Белая ткань запачкалась пылью. Стас отстранился, облизываясь и окидывая похотливым взглядом тело девушки.

— Красивая, зараза… Вот Белову повезло.

Тяжёлое дыхание Стаса обжигало шею, его пальцы грубо рвали тонкую ткань трусиков. Ксюша, зажмурившись, ушла в себя, в темноту под веками, пытаясь отключиться от происходящего, от этого ужаса и боли. Его тело придавило её к полу, холодному и липкому от пролитого кем-то ранее пива. Где-то на периферии сознания мелькала спокойная, равнодушная фигура Влада у окна, курящего и смотрящего на ночной город.

Влажное, грубое прикосновение его кожи к её внутренней поверхности бедра заставило содрогнуться. Она почувствовала, как его тело напряглось для решающего толчка.

И в этот миг раздался громкий, сонный и пьяный стон.

Из-за груды старой одежды и пустых бутылок, в углу, зашевелилась тёмная масса. Тот самый алкаш-сосед, что вечно спал у неё на полу после очередной попойки, с трудом поднял голову. Его затуманенный взгляд медленно скользил по комнате, пытаясь осознать, что разбудило его.

— Шшшто за… черт? — его голос был хриплым и спутанным от перегара и сна.

Стас на секунду замер, раздражённо обернувшись на источник шума.

— Да заткнись, бомжара, — прошипел он, возвращаясь к Ксении.

Но сосед уже вполз в реальность. Его мутные глаза уставились на сцену насилия. В его заплетающемся сознании, возможно, мелькнул образ его дочери, которую он когда-то не спас, или просто сработал древний, животный инстинкт защитить свою берлогу и того, кто эти стены с ним делит.

— Эй, ты! — сипло крикнул он, с трудом поднимаясь на ватные ноги. Он покачнулся, опёрся о стену, схватив первую попавшуюся под руку пустую бутылку за горлышко. — Отстань от девчонки! Слышишь, падло?!

Влад у окна резко повернулся, отбросил сигарету. Его безмятежность испарилась вмиг. Лицо Стаса исказилось гримасой ярости от того, что его прервали в самый важный момент.

— Влад, разберись с этим говном, — сквозь зубы бросил Стас, не отпуская Ксюшу.

Но было уже поздно. Алкаш, шатаясь, как медведь, уже надвигался на них, размахивая бутылкой с пьяной беспечностью человека, которому уже нечего терять.

— Я тебе сказал, отвали! — проревел он и, не целясь, запустил бутылку в сторону насильника.

Стеклянный снаряд пролетел мимо, громко разбившись о стену. Но этого хватило. Стас инстинктивно отпрянул от Ксюши, прикрываясь от осколков. Его хватка ослабла.

Это был единственный шанс. Адреналин, смешанный с диким животным страхом, ударил в голову. Ксюша извивой выскользнула из-под него, откатилась в сторону, натыкаясь на пустые банки, её тело сотрясала дрожь.

Проснувшийся зверь в углу комнаты, пусть и пьяный, пусть и шаткий, внёс в уравнение хаос, которого не ждали. И на мгновение туша адского веса, придавливавшая её к полу, приподнялась.

***

Саша, объявленный в розыск, ютился в тесной комнате, пропахшей сыростью, табаком и прогорклым маслом. Голые стены, продавленный диван, тусклая лампочка, качающаяся под потолком, и зашторенное окно, за которым мерцали лужи под фонарями, были его миром. Но даже в этой западне весть о Ксюше, о ее кошмаре, догнала его, как пуля.

Саша сидел на диване, сжимая в руках мутный стакан с водкой, которую он не пил, а просто вертел, глядя, как жидкость плещется о стенки. Его лицо, осунувшееся от бессонницы, покрывала щетина, а взгляд были тусклыми, как потухшие угли. Дверь квартиры с грохотом распахнулась, и в комнату ввалился Космос. Его кожанка блестела от дождя, а ботинки оставляли грязные следы на линолеуме. Он швырнул на стол банку пива. Руки дрожали, а голос срывался на хрип.

— Сань, беда, — начал он, стягивая мокрую куртку и бросая ее на стул. — Стас с Владом влезли к Ксюше. Думали, она знает, где ты прячешься. Чуть не… — он замялся, его пальцы сжались в кулаки, — чуть не надругались над ней. Хорошо, сосед её, алкаш Валера, вломился, орал, что ментов вызовет. Они свалили, но Ксюша… она в шоке, Санька.

Саша замер. Водка пролилась на джинсы, оставляя темное пятно. Он медленно поднял глаза на Космоса, его лицо побледнело, а затем кровь прилила к щекам, вены на шее вздулись.

— Откуда ты знаешь?

— Наши уже обсуждают, что бывшая Белого… По рукам пошла.

Дыхание стало рваным, ноздри раздулись, как будто он готов был броситься в бой. Он встал, его движения были резкими, почти судорожными, и швырнул стакан в стену. Осколки разлетелись по полу, как звезды в темной комнате, а водка оставила влажный след на обоях. Он прошелся по комнате. Ботинки скрипели по линолеуму, а кулаки сжимались и разжимались. Ногти впивались в ладони, оставляя красные полумесяцы.

— Как они посмели? — его голос был низким, почти рычащим, слова падали, как камни. Он остановился, ударив кулаком по стене, так что штукатурка осыпалась, а костяшки покраснели. Его взгляд метнулся к Космосу, затем к окну, за которым дождь бил по стеклу, словно требуя ответа.

Космос шагнул ближе. Его рука легла на плечо Саши, но тот дернулся, отталкивая друга. Он снова прошелся по комнате, его шаги были тяжелыми, как будто он топтал собственное прошлое. Он остановился у стола, схватил пачку «Мальборо» и сжал ее так, что сигареты смялись. Его пальцы дрожали, а глаза, уставленные в пол, блестели, как будто в них отражались осколки стекла. Он вспоминал Ксюшу — её кудри, ее смех, её письма, которые он рвал, не читая, боясь, что они разбудят в нем то, что он пытался похоронить.

Белов считал, что разорвать всю связь и уйти без слов будет лучшим решением и даже научиться жить. И сейчас, когда он узнал, через что прошла Ксюша из-за него, он убеждался в правильности мыслей.

Но сказать легко, решить — также. А реализовать? Непросто. Курортный роман, который должен был остаться приятным воспоминанием об отдыхе в Сочи, превратился в нечто большее. То, что засело внутри и болело.

— Кос, — сказал Саша, его голос был тихим, но в нем звенела сталь. — Найди её. Убедись, что она в порядке. Дай ей денег, сколько нужно. Пусть уедет, если хочет. И… — он замолчал, его челюсть сжалась так, что зубы скрипнули, — найди Стаса и Влада. Я хочу их видеть.

Космос кивнул. Его лицо было мрачным, но он не стал спорить. Он подобрал куртку, бросил взгляд на Сашу и вышел, хлопнув дверью. Саша остался один, его взгляд упал на осколки стакана, блестевшие на полу. Он опустился на диван, его руки легли на колени, но пальцы продолжали дрожать. Он смотрел в пустоту. Дыхание было тяжелым, а плечи сгорбились, как будто на них легла вся тяжесть его мира.

Саша сидел неподвижно, его глаза были прикованы к пятну на полу, где водка смешалась с пылью. Он представлял Ксюшу — её тонкие руки, сцепленные зубы, ее попытки вырваться из лап Стаса. Его кулаки сжались снова, костяшки побелели, а ногти оставили новые следы на коже. Он встал, подошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу, глядя на лужи, в которых отражались фонари. Его дыхание запотело стекло, а пальцы сжали подоконник так, что дерево скрипнуло. Он не мог выйти — ФСБ рыскало по городу, и любой шаг мог стать последним. Но мысль о том, что Стас и Влад остались безнаказанными, жгла его, как раскаленный уголь.

Он вернулся к столу, вытащил из кармана нож, который всегда носил с собой, и провел пальцем по лезвию, его движения были медленными, почти ритуальными. Он представлял лица Стаса и Влада, их ухмылки, их руки, касавшиеся Ксюши, и его челюсть сжалась так, что зубы хрустнули. Он воткнул нож в стол, лезвие вошло в дерево с глухим стуком, и оставил его там, качающимся, как метроном.

Саша подошел к стене, где висела потрепанная карта Москвы, и провел пальцем по району Измайлово, где жила Ксюша. Его рука замерла, а взгляд стал тяжелым, как будто он пытался увидеть её через стены и километры. Он вспомнил её улыбку, голос, когда она говорила о театре, и его пальцы сжались в кулак, ударив по карте. Бумага смялась, а он отвернулся, его шаги снова загрохотали по комнате, как будто он искал выход из клетки, в которую сам себя загнал.

— Кос, — пробормотал он, хотя Космоса уже не было, — если с ней что-то ещё случится… я не остановлюсь.

Белов рухнул на диван. Руки легли на лицо. Он сидел так долго, пока дождь за окном не стих, а лампочка под потолком не начала мигать, словно отсчитывая время до его следующего шага.

***

Ксюша сидела на полу, обхватив коленки руками и немного покачиваясь назад-вперёд. Сейчас она испытывала только одно чувство: ненависть. Ненависть к себе за то, что отдалась чувствам и стала общаться с человеком, о котором она знала совсем горстку информации; к Саше за то, что повёлся на деньги, на дух лёгкой наживы и стал заниматься бандитизмом; к Стасу за то, что надломил её.

На удивление, преобладало первое. Ксюша царапала ногтями кожу, шепча, что ненавидит себя. В подростковом возрасте она слышала несколько историй о том, что в парке маньяки похищали девушек, насиловали и убивали. Эти новости просачивались с колоссальным трудом, оставаясь на уровне слухов и сплетен соседей. Ксюша особо не вслушивалась в подробности, но запомнила на всю жизнь слова мамы:

— Она сама виновата! Она заслужила! И нечего её жалеть! Одевалась как интердевочка, — перекрещивалась и мысленно просила у Бога прощение за такое слово. — Чего она ожидала?!

И сейчас её дочь сидела в углу коммуналки в Измайлово, раздетая, недалеко от неё разорванное нижнее бельё. Тоже виноватая? Ксюша считала, что да, несмотря на то, что она впервые видела этих людей. Но она непременно заслужила такое наказание, думала Ксюша. Заслужила, потому что была слишком вольной, слишком раскрепощённой.

Но ведь она просто хотела жить?..

Валера побрёл на кухню, но Ксения даже не следила за ним. Она больше не наблюдала за ним — ей казалось, что если и он надругается, то ничего уже не поменяется. Как в повести «Бездна» Андреева.

Вечером Ксюша сидела на узкой койке, обнимая колени, и пыталась собрать себя по кусочкам, но каждый звук за стеной заставлял ее вздрагивать.

Ксюша чувствовала себя так, будто её тело принадлежало не ей. Бёдра, где пальцы Стаса оставили красные отметины, саднили, даже когда она сидела неподвижно. Она осторожно провела рукой по коже, проверяя, не осталось ли синяков, и поморщилась, когда пальцы задели чувствительные места. Её руки дрожали, когда она пыталась заварить чай, и ложка звякнула о кружку, выдав слабость. Голова гудела, как после бессонной ночи, хотя она не спала уже сутки. Глаза, покрасневшие от слез, которые она сдерживала в метро, болели, а веки казались тяжелыми, словно налитыми свинцом. Она натянула старый свитер, пытаясь унять озноб, который пробирал, несмотря на теплую батарею в углу. Двигалась она медленно, будто боясь, что любое резкое движение разбудит воспоминания о руках Стаса, о его дыхании, о его голосе.

Она попыталась умыться, но холодная вода в общей ванной только усилила дрожь. В зеркале, треснутом и мутном, она увидела свое лицо — бледное, с темными кругами под глазами, с губами, которые она кусала, чтобы не закричать. Кудри, обычно живые, висели спутанными прядями, и она не стала их расчесывать, просто убрала в тугой узел. Она вернулась к койке, села, подтянув колени к груди, и сжала в руках учебник Чехова, но страницы дрожали в ее пальцах, и буквы расплывались.

Ксюша сидела молча, глядя на занавеску, за которой слышались шаги соседей и звон посуды. Каждый звук заставлял ее напрячься, как будто Стас мог вернуться. Она пыталась сосредоточиться на постановке зачина для института, на своей мечте, которая еще недавно горела в ней, как маяк, но теперь эта мечта казалась далекой, почти чужой. Мысли о нападении возвращались, как тени: голос Стаса, его насмешка, равнодушие Влада у окна. Она сжала зубы, пытаясь отогнать их, но воспоминания цеплялись, как колючки. Она повторяла себе, что сказала правду, что ничего не знает о Саше, но это не снимало тяжести с груди.

Ксюша встала, чтобы заварить чай, но остановилась, услышав скрип двери в коридоре. Рука замерла на ручке чайника, а взгляд метнулся к занавеске, за которой мог быть Валера или кто-то хуже. Она выдохнула, только когда узнала тяжелые шаги Зинаиды Петровны, но сердце все равно колотилось. Вернувшись на койку, она открыла учебник, но вместо чтения начала теребить уголок страницы, пока он не смялся. Она думала о Саше — о его письмах, которые перестали приходить, о его мире, который ворвался в ее жизнь, как буря. Она не винила его, но чувствовала, что его тень накрыла ее, как дождевые тучи за окном.

Ксюша поднялась, чтобы постирать платье для прослушиваний, но руки двигались вяло, как будто силы утекали, как вода из крана. Она терла ткань, но мысли были где-то далеко — в Сочи, где она была свободной, или в аудитории ВГИКа, где она еще могла доказать, что не сломалась. Закончив стирку, она повесила платье на батарею и села, глядя на него, как на напоминание о том, что нужно идти дальше. Она взяла карандаш и начала подчеркивать строки в учебнике, но ее рука дрожала, а почерк был неровным. Она не плакала — слезы кончились еще в углу, — но ее плечи сгорбились, как будто несли невидимый груз.

Ксюша заставила себя встать, когда Зинаида Петровна крикнула, что полы в коридоре опять грязные. Она взяла швабру. Движения были механическими, но каждый взмах отдавался болью в спине. Она скребла линолеум, не поднимая глаз, чтобы не встретиться взглядом с Валерой, который, несмотря на свой героизм, все еще пугал тяжелым взглядом. Вернувшись в закуток, она проверила квитанции на столе — их нужно было оплатить завтра, выкроив рубли из зарплаты. Холодильник был почти пуст, но она отрезала кусок черствого хлеба и съела его, стоя у окна, глядя на мокрую улицу, где фонари отражались в лужах.

Она села за монологи, шепча строки, но голос был хриплым, а слова путались. Полянская останавливалась, закрывала глаза и дышала глубоко, пытаясь вернуть себе контроль. Она не позволяла себе лечь, хотя тело просило отдыха. Завтра ждали смена в кафе, библиотека, репетиции. Она сжала кулаки, ее ногти впились в ладони, и продолжила читать, заставляя себя двигаться вперед, шаг за шагом, как делала всегда. Её движения, дрожащие руки, сжатые зубы и взгляд, избегающий других, говорили о ее борьбе с собой. Но Ксюша не сдавалась, цепляясь за мечту о ВГИКе, как за единственный свет в темноте, даже если этот свет казался далеким.

***

Саша сидел за шатким столом, его пальцы теребили смятую пачку «Явы», а перед ним лежала карта Москвы, исчерканная карандашом. Космос ворвался в комнату на третий день. Его кожанка была мокрой, а глаза блестели от возбуждения. Холмогоров швырнул на стол папку, перевязанную бечёвкой, и ухмыльнулся, но вышло напряжённо.

— Сань, мы нарыли, — сказал он, развязывая бечёвку. — Полковник этот, зять которого получил от Пчёлы, — грязный. Витя через своих ментов достал бумаги: он брал откаты за прикрытие казино на Тверской. Подписи, счета, даже пара фоток с его рожей на сделке. Если это слить, ему конец.

Саша схватил папку, его пальцы дрожали, пока он листал документы. Там были счета, выписки, снимки, где полковник, лысоватый мужчина с тяжелым взглядом, пожимал руку какому-то типу в дорогом костюме. Саша сжал челюсть, его глаза сузились. Он понял, что это его шанс.

— Сливай, — сказал он, его голос был низким, но твердым, как сталь. — Через газетчиков, через кого угодно. Но чтобы менты узнали. И ФСБ. Пусть жрут друг друга.

— Через журналюг можно, — Космос кивнул, одобряя решение Белова. — У Вити есть связи, половые, так сказать, — Космос хихикнул, но потом унял себя: сейчас не время для плоских шуток. — Он мутит с одной корреспонденткой из «Москвы Сегодня». Как там её? Вроде Юлия Фролова.

— Не волнует, как её зовут, пусть пишут материал и пускают как можно быстрее, — Саша оборвал его на полуслове, постукивая пальцами по древесному столу. — Газеты не подходят, они не оперативны, выйдут через неделю, когда нас всех перегрохают. Нужно телевидение.

— Да, у нас там тоже связи, — сказал Космос. — Правда, уже не у Витьки.

— Заплати и всё, — Саша махнул рукой. Космос снова сделал едва заметное движение головой, его рука сжала пачку сигарет, но он не закурил. Он знал, что Саша играет с огнём, но другого выхода не было. В тот же вечер Витя, через свои связи в редакции «Москва Сегодня», передал копии документов журналисту, который ненавидел коррупцию не меньше, чем водку. Через три дня в газете вышла статья, без имен, но с намеками, которых хватило, чтобы ФСБ начало внутреннюю проверку. Полковник, чья карьера висела на волоске, был вынужден ослабить хватку, и давление на группировку спало. Саша, всё ещё скрываясь, почувствовал, как петля на шее ослабла. Он перебрался в другую квартиру, в Люблино, где его ждали новые планы — и месть за Ксюшу.

***

Саша знал, где искать Стаса и Влада. Космос выследил их через своих людей: они тусовались в заброшенном гараже на окраине, где прятали краденный товар. Саша решил не убивать — смерть была слишком легкой для них, — но заставить их заплатить.

Ночью, под моросящим дождем, он, Космос, Пчёла и Фил подъехали к гаражу на старой «Волге». Саша, в черной кожанке, сжимал в кармане нож. Его пальцы гладили рукоять, а лицо было неподвижным, как маска. Несмотря на остроту момента, Белов сохранял хладнокровие: ни единого лишнего слова, ни тени переживаний на лице. Дождь стекал по его щетине, а глаза блестели холодным светом, как у волка перед прыжком.

Гараж был ржавым, с покосившимися воротами, внутри горел тусклый свет, и пахло бензином и перегаром. Стас и Влад сидели за ящиком, играя в карты, вокруг валялись бутылки и окурки. Увидев Сашу, они вскочили, но их лица побледнели. Стас, здоровяк с татуировкой на шее, схватился за монтировку, а Влад, худощавый, с крысиными глазами, отступил к стене, его рука метнулась к карману.

— Белый, ты чего? — пробормотал Стас, его голос дрожал, но он пытался держать марку. — Мы просто поговорить хотели с ней…

Саша не ответил. Он шагнул вперед, его ботинки хлюпали по мокрому бетону. Его рука выхватила нож, лезвие блеснуло в тусклом свете. Он не дал Стасу договорить — одним движением ударил его кулаком в челюсть, так что тот рухнул на ящик, разбив его в щепки. Кровь брызнула из разбитой губы, а монтировка с лязгом упала на пол. Влад попытался рвануть к двери, но Пчёла, стоявший у входа, схватил его за воротник и швырнул на бетон, как тряпку.

Саша навис над Стасом, его нож прижался к горлу, чуть царапая кожу. Его дыхание было тяжелым, а голос — низким, почти шепотом:

— Ты тронул её, — сказал он, его глаза не отрывались от лица Стаса, который пытался отползти, но уперся в стену. — Ты думал, я не узнаю?

Он ударил снова, кулак врезался в скулу, и голова Стаса мотнулась в сторону. Кровь стекала по его подбородку, смешиваясь с дождевой водой. Саша не останавливался — его удары были методичными, каждый с глухим звуком врезался в тело Стаса, который уже не сопротивлялся, только хрипел, прикрывая лицо руками. Пчёла держал Влада, чьи глаза были полны ужаса, пока Космос стоял у двери, скрестив руки. Его лицо было мрачным, но он не вмешивался.

Белов остановился, его грудь вздымалась, а кулаки были в крови — чужой и своей, где кожа на костяшках лопнула. Он наклонился к Стасу, чьё лицо превратилось в багровую маску, и прошипел:

— Еще раз подойдешь к ней — и я не остановлюсь.

Он выпрямился. Нож вернулся в карман, а взгляд скользнул к Владу, который дрожал под хваткой Пчёлы. Как быстро они превратились в щенков под лезвием ножа!.. Саша кивнул, и Пчёла ударил Влада в живот, заставив его согнуться пополам. Брюнет повернулся и вышел под дождь, его кожанка промокла насквозь, но он не чувствовал холода. Космос и Пчёла последовали за ним, оставив Стаса и Влада на полу гаража, среди осколков ящика и окурков.

В «Волге» Саша сидел молча. Его руки, испачканные кровью, лежали на коленях. Он смотрел в окно, где дождь стекал по стеклу. Космос, за рулем, бросил на него взгляд, но ничего не сказал. Пчёла, на заднем сиденье, закурил, и дым заполнил салон, смешиваясь с запахом мокрой кожи. Саша думал о Ксюше, хотел поехать к ней, упасть на колени, но знал, что не может — его мир, полный крови и грязи, был слишком опасен для нее.

Саша вытащил из кармана смятую фотографию — старую, из Сочи, где Ксюша смеялась, обнимая его на набережной. Его пальцы, всё ещё в крови, провели по ее лицу, оставив красноватый след. Белов сжал челюсть, но не позволил себе слабости. Лишь тихо-тихо сказал:

— Кем я стал?

Парни даже не поняли внезапного философского порыва. Космос убавил громкость машинного радио и повернулся к Белому, с вопросительным взглядом.

— Я раньше мухи обидеть не мог, а сейчас спокойно человека изрезал.

— А как ещё надо было?! — мигом взвился Пчёлкин. — Они Ксюху чуть не изнасиловали! Твою Ксюху! А ты бы простил?! Ты толстовец хренов?!

— Ксюша больше не моя, Вить. Я её не достоин. Она должна стать великой актрисой, а я криминальным авторитетом.

Белов понял, что его мысли не встретили интереса. Он спрятал фото и сказал, обращаясь к Космосу:

— Проверь, как она. И чтобы никто больше не смел.

Космос кивнул, его руки крепче сжали руль. Саша откинулся на сиденье, его взгляд упал на лужи за окном, где отражались фонари, и он почувствовал, как тяжесть в груди не уходит, а только растёт.

Холмогоров сдержал обещание. Он зашёл к Полянской, но она не открыла дверь. Потом она нырнула под одеяло и попросила Валеру:

— Скажи, что Ксении дома нет. У неё занятия по актёрскому мастерству.

— Понял.

***

1991 год

Этот год подарил Саше много достижений в преступной среде. Во-первых, он взял под свой контроль крупное предприятие «Курс-Инвест»; во-вторых, по милости судьбы он встретился со своим армейским другом из жаркого Таджикистана. Он занимался поставкой алюминия.

Эту легендарную встречу спустя два года Саша с друзьями отправились отмечать в кабак.

Фархад делился восточными мудростями (на которых Космос просто смотрел в стенку и ждал когда это кончится), Саша рассказывал о своих продвижениях в криминале, а Пчёлкин предлагал финансово выгодные планы по объединению бизнесов Саши и Фархада. Фил поедал фрукты и поражался их вкусности. Казалось бы: обычное застолье бандитов. Но в эту рутину ворвалась одна барышня.

На сцене саксофонисты старательно играли знаковые мелодии джаза, которые Белову уже порядком надоели. Будто почувствовав его настроение, музыканты сменили направление на что-то более лиричное и привычное для Белова. Из-за кулис вышла женщина миниатюрного роста, со скрипкой в руках. Белый, уже под шафе, оживился и даже отстранился от Фары, который объяснял мудрость Сократа.

Незнакомка окинула посетителей томным взглядом и объявила в микрофон следующую мелодию. Спроси Белова, что она сказала — он бы не ответил, потому что его бегающий взгляд уже оценил формы и фигуру. Всё это соответствовало его предпочтениям и очень напоминало Ксюшу: кудрявые волосы, робость, поступь. Вот только она была не брюнеткой и не загорелой.

— Пчёлкин, свяжи меня с этой скрипачкой, — скомандовал Белый. — И как можно быстрее.

— Нахер она тебе сдалась? Полянской мало?

Саша сжал челюсть, его пальцы стиснули рюмку, и он бросил на Витю взгляд, от которого тот осёкся.

— Я разберусь сам, кто мне нужен, — Саша показывал, что его терпению приходил конец. — Поэтому будь так любезен: дай мне номер этой скрипачки.

— Ладно, — Витя, который очень хотел лежать на диване и отдыхать после плотного ужина, поднялся и побрёл в сторону кулис. Саша щелчком пальцев попросил друга замолчать и посмотрел на скрипачку. Вернее, зафиксировал на ней взгляд, как охотник прицел.

Кажется, она тоже заметила пристальное внимание гостя и играла с ним: опускала глаза, будто бы хотела спрятаться. Белого это раззадорило ещё сильнее. Его нога постукивала в такт «Капрису» Паганини.

Её смычок скользил по струнам, мелодия лилась, как река, а ее глаза то и дело опускались, словно она чувствовала его прицел. Это играло с Сашей, как ветер с огнем, и он, откинувшись на спинку стула, улыбнулся. Губы изогнулись в хищной ухмылке.

Так Белов и просидел до самого конца выступления, которое переросло в приватный концерт. Девушка скромно улыбнулась и ушла на перерыв. Белый улыбнулся и закинул руки за голову. Он твёрдо был намерен провести вечер и переход в ночь интересно.

Было бы лукавством сказать, что у Белого никого не было после расставания (или чего там у них было) с Полянской. Белов познал не одну женщину, но его распутство было поумереннее в отличие от Пчёлкина. Он знакомился со всеми вокруг, даже если это была уборщица в ресторане. Белов же брал с собой только тех, кто ему был действительно интересен. Те, кто вешались ему на шею, раздражали, потому что Саша терял самое интересное — чувство достигаторства и победы. Почему ему ещё и понравилась эта скрипачка — нужно было подсуетиться, найти её контакты, поговорить с ней… Вот это ему нравилось.

Витя вернулся, хлопнув в ладоши и присел в кресло рядом с Белым:

— Короче, её зовут Оля, фамилия Сурикова. Она закончила консерваторию, но по распределению никуда не пошла. Её и в консерватории-то держали в память о родителях, она сирота, если чё. Она очень скромная прям, этих… Кос, как называется, когда до свадьбы не дают?! — окликнул Витя друга, который сидел и скучал.

— Консерваторские, — буркнул Космос, не поднимая глаз от бутылки.

— Она ещё ни с кем не была, потому что бабушка учила быть скромной, короче прям вообще неприступная. Так что советую присмотреться к кому-то ещё.

— Вот ещё. Мне нужна Оля, я решил.

— Сань, честно, я бы на твоём месте не менял маршрут. Ты же любишь Ксюху до сих пор, вон, как за неё глотку грыз. Почему ты решил всё за неё? Ты уверен, что ей будет лучше без тебя? — Витя налил вина в бокал и отпил, закусывая ягодами.

— После того, что с ней сделал Стас, я уверен в этом на миллион процентов. Если будут стрелять по мне, заденут и её. А она ещё и актриса, там репутация очень важна. Я хочу, чтобы она была в безопасности. Я думаю, она и сама пожалела о том, что было в Сочи.

Витя вздохнул, его взгляд скользнул к длинноногой официантке, проходившей мимо.

— Но без тебя она бы не осмелилась на ВГИК этот. Ладно, Сань, решать тебе. Эй! — он окликнул официантку, а Саша, допив рюмку, встал и направился к кулисам.

За кулисами было тесно, пахло пылью и лаком для скрипки. Оля стояла у стены, поправляя волосы, Пальцы дрожали, а глаза смотрели в пол. Саша подошел, его шаги были уверенными, но голос, когда он заговорил, был мягким, почти бархатным.

Белов старался быть галантным, хотя ему не свойственны были очень нежные слова и излишняя сласть речи.

— Оля, меня зовут Саша, — начал он, прислонившись к стене рядом, его кожанка скрипнула. — Ты играла так, что я забыл, где я. Как будто ты не просто скрипку держала, а душу мою трогала.

Оля подняла глаза. Щёки слегка порозовели, но она тут же опустила взгляд, теребя ремешок футляра.

— Спасибо, — пробормотала она. Голос был тихим, как шепот ветра. — Я просто… играю, как чувствую.

Саша улыбнулся, его глаза блестели, но не от водки — от азарта. Он шагнул ближе. Рука легко коснулась её локтя, и он наклонился, чтобы она услышала его шепот над гулом кабака.

— Оля, ты не просто играешь. Ты заставляешь всех в этом зале дышать с тобой. Я смотрел на тебя и думал: вот женщина, которая знает, что такое красота. Не только внешняя, а настоящая, глубокая. Я хочу узнать тебя, Оля. Хочу, чтобы ты знала, что я всегда буду рядом, если ты позволишь. Ты — как музыка, которую я не могу забыть. Я хочу быть с тобой.

Его слова лились, как мелодия, которую она только что играла, и Оля, несмотря на свою робость, подняла глаза. Ресницы дрогнули, а губы чуть изогнулись в улыбке. Она не привыкла к таким словам, к такому вниманию, и Саша видел, как щеки заливает румянец. Каждое слово било точно в цель — Белов это видел. Схема избитая, но для таких скромниц ещё рабочая.

— Ты так говоришь… — начала она, но замолчала. Пальцы сильнее сжали футляр. — Я не знаю… Это слишком быстро.

Саша не отступал. Он взял её руку. Пальцы были теплыми, но твердыми, и он посмотрел ей в глаза. Взгляд был глубоким, как море.

— Оля, жизнь слишком короткая, чтобы ждать. Ты — как свет в этом сером городе. Я не хочу упустить тебя. Дай мне шанс показать, что я могу быть тем, кто сделает тебя счастливой. Сегодня, завтра, всегда.

Его голос был искренним, но в нем звенела та же решимость, с которой он брал то, что хотел. Оля молчала. Дыхание стало чаще, а глаза, хоть и пытались спрятаться, отвечали ему. Она кивнула, почти незаметно, и Саша почувствовал, как его сердце стукнуло сильнее. Он знал, что победил.

Саша взял её за руку, переплёл их пальцы и повел через толпу к выходу из клуба. Дождь все ещё моросил, но он накинул свою кожанку на ее плечи. Скрипка осталась в футляре, который только покачал головой, глядя им вслед. Они сели в «Волгу», припаркованную у обочины, и Саша, не отпуская её руки, сказал водителю:

— В Бирюлёво, к моей квартире.

Оля молчала. Пальцы дрожали в его руке, но она не вырвалась. В машине было тепло, пахло кожей и табаком, и Саша, повернувшись к ней, провел пальцем по ее щеке, убирая выбившуюся прядь. Её глаза блестели в полумраке, и она не отводила взгляд, как загипнотизированная. Квартира в Бирюлёво встретила их тишиной, только дождь стучал по окнам. Саша закрыл дверь, его движения были медленными, но уверенными. Он включил тусклую лампу, и свет упал на Олю, на ее кудри, на её бледную кожу. Он шагнул к ней, его руки легли на ее талию, и он прошептал:

— Ты не пожалеешь, Оля. Я сделаю эту ночь такой, как твоя музыка.

Оля не ответила, но её руки, дрожащие, легли на его плечи, и они уединились в полумраке, где только их дыхание и стук дождя нарушали тишину.