Девушка под южным ветром

Белый слушал очередную пустую историю от своей спутницы, глядя ей в глаза и делая вид, что ему дико интересно. Но стоило ему на секунду отвернуться, как глаза заметили кого-то похожего на Ксюшу. Он чётко увидел кудри и худощавую фигуру, несмотря на сумерки. Неужели она всё-таки смогла?..

— …и это платье стоило почти сто баксов! А он взял и пролил на него кофе, дебил конченый, — возмущалась девушка, не замечая, что Белый даже не слушает её. Его пальцы стальной хваткой сжали руку девушки, будто пытаясь удержаться в моменте с ней и не кинуться на мираж, как натренированные собаки на вещества.

Если Ксюша в Москве, почему его люди не смогли найти её?.. Почему она не нашла его?.. Все эти вопросы появились у Саши целой вереницей, и он даже не мог предположить правильный ответ на них, но мыслями он был уже не здесь, не на Вильгельма Пика. Стоило Полянской только на секунду оказаться перед его глазами, как забытые чувства выплыли наружу. Где-то меж рёбрами стало ныть — и успокоить эту боль могла только Полянская, одним своим невинным, аккуратным поцелуем.

Как бы Белый ни говорил себе, что в этих отношениях нужно ставить точку, пока не стало слишком поздно — это было невыполнимо. Даже для такого человека, как Саша Белый.

***

Ксюша Полянская толкнула скрипучую дверь коммуналки в Измайлово. Её шаги гулко отдавались в узком коридоре, пропахшем капустой и сыростью. Сумка с учебниками и листками монологов оттягивала плечо, а в глазах стояли слезы, которые она утирала рукавом в метро, пока вагоны гремели, унося ее от центра города. Воспоминания о Саше, о его обещаниях забрать ее, словно из сказки, жгли сердце, но она сжала губы и, бросив сумку на койку в своем закутке за выцветшей занавеской, направилась к раковине. Жизнь не ждала и Ксюша, как Катя из «Москвы слезам не верит», знала, что слезами делу не поможешь.

В принципе, не было у неё времени на хандру и стандартные для таких проблем истерики в подушку, сидение в комнате сутками, и просмотр ящика с мороженым в руках. Полянскую ждал угол, который надо было помыть; пустой холодильник; невыстиранное платье для прослушиваний; квитанции; проза, стихотворения и басни, которые требовали повторения и репетиций. А ещё нужно было не попасться на глаза алкашу Валере, который, несмотря на жёсткий отказ, всё же не спускал голодных глаз с девочки. В общем, миссия практически невыполнима.

Ксения закатала рукава старого свитера. Огрубевшие от работы, руки окунулись в холодную воду, где лежала стопка грязных тарелок, оставленных соседями. Зинаида Петровна, хозяйка, ворчала из своей комнаты, что полы в коридоре опять грязные, и Ксюша, не отвечая, схватила швабру. Не хотелось ругаться, тем более на Зинаиду Петровну, которая стала как мама.

Да, ворчала, ругалась, что Ксения недостаточно тщательно вытирала пыль. Да, смотрела на неё, как в первые дни казалось, косо и злобно, и говорила, что мужиков будет водить, раз молодая. Но потом, когда старушка узнала квартирантку получше и поняла её непростой путь, смягчилась. Зинаида Петровна приносила пирожки, без слов ставила их на стол и запрещала уходить, пока тарелка не была пустой. Ксения в первый раз заплакала от простой человеческой теплоты, за что получила подзатыльник.

— Ты достойна большего, девка. Не ной. Справишься.

Тогда Ксения поняла, что Зинаида Петровна любит её. Просто за долгие годы одиночества она забыла, как правильно проявлять эти чувства. Детей у неё не было, как и внуков — почему так сложилось Ксюша не знала, но в чужую жизнь нос не совала.

Она молча скребла линолеум, смахивая комья грязи. Её движения были резкими, почти механическими, но спина уже ныла от усталости. Покончив с полом, она вернулась в закуток, где на тумбочке лежали квитанции за свет и воду — их нужно было оплатить завтра, выкроив рубли из зарплаты уборщицы. Холодильник в общей кухне зиял пустотой, кроме банки кильки и половины луковицы, завернутой в газету. Ксюша отрезала кусок черствого хлеба, намазала его тонким слоем масла, найденного в углу, и съела, стоя у окна и глядя на тёмные силуэты домов и редкие фонари.

Платье для прослушиваний, аккуратно заштопанное, но ещё пахнущее мылом, висело на гвозде. Ксюша сняла его, бросила в таз и принялась тереть в холодной воде. Пальцы покраснели, а костяшки саднили. Она стирала молча, сжав зубы, пока мыльная пена не запузырилась, а ткань не стала чище. Повесив платье сушиться над батареей, она села на койку, вытащила из сумки потрепанный сборник Чехова и листок с басней Крылова. Её голос, тихий и хриплый от усталости, заполнил закуток, пока она повторяла строки Нины из «Чайки», стараясь вложить в них всю силу, что еще оставалась. Глаза слипались, но она заставляла себя читать, подчеркивая карандашом ключевые слова, пока буквы не начали расплываться.

Скрип двери в коридоре заставил ее вздрогнуть. Валера, сосед-алкаш, шатаясь, прошёл мимо. Его тяжёлый взгляд скользнул по занавеске, за которой она сидела. Ксюша замерла. Её рука сжала карандаш, как оружие, пока шаги Валеры не затихли в его комнате. Она выдохнула, но плечи остались напряженными. Поднявшись, она задвинула тумбочку к занавеске, чтобы та не шевелилась, и вернулась к монологу, шепча строки с новой энергией.

Покончив с репетицией, Ксюша легла на койку, не раздеваясь, накрывшись тонким одеялом. Руки, все ещё пахнущие мылом, лежали поверх книги, а глаза смотрели в потолок, где трещины образовывали причудливые узоры. Она не позволяла себе закрыть их надолго — завтра ждали смена в кафе, где она мыла полы, библиотека, где нужно было сортировать книги, и новый монолог, который требовал заучивания. Где-то в глубине сознания мелькала мысль о Саше, о его тепле, о его голосе, но Ксюша сжала кулаки и отвернулась к стене. У неё не было времени на слабость. Завтра она снова встанет, заварит чай из старой заварки, наденет свое платье и пойдет дальше — к ВГИКу, к сцене, к мечте, которую никто, кроме нее самой, не воплотит.

***

За всей суетой Ксюша даже не заметила, как квадратик календаря переместился на апрель 1990 года. Именно тогда и состоялось первое прослушивание во ВГИКе.

Полянская помнила, как долго собиралась, стояла у зеркала, пытаясь накраситься. Косметику ей отдала девочка с библиотеки, ровно на день. Она выслушала историю Ксюши про театральный и поняла, что внешний вид там важен. А Полянская, в последнее время, была похожа на ходячего мертвеца. Все эти недостатки требовали сокрытия.

Тоналкой замазали мешки, в которых поместился бы месячный запас картошки с Беларуси. Блеск для губ и помада не показали ранки от покусывания. Тушь подравняла ресницы, показав всю их длину и густоту.

— На свидание собралась? — спросила хозяйка, которая вышла за пенсией. Ксюша помотала головой, заливисто смеясь:

— Не, на прослушивания.

— А, уже сейчас у тебя они?.. Ну, удачи тебе, девка. Раз ты столько страдала, может, получится у тебя, — сухо сказала старуха. Но даже в этих словах Ксюша уловила теплоту и заботу, которых ей не хватало. Алкаш Валера спал, слава Богу, не мешая собираться.

Полянская выбрала белое платье, которое делало её ещё более невинной и милой девочкой. Оно подчёркивало стройность фигуры (без диет, просто Ксения ложилась спать голодной), юбка-трапеция добавляла воздушности образу. Она смотрела на себя в зеркало и впервые за этот год любила то, что видела. Все лишения и страдания заставили её заматереть, повзрослеть, но не сломаться.

Ксения надела белоснежные туфли на невысоком каблуке и взяла сумку с документами, и листочками с программой. Теперь можно было выдвигаться в путь.

У входа во ВГИК уже образовалась толпа. Ребята общались между собой об искусстве, поступлении, делились своими историями как пришли к театральному. Ксения подошла к ним, но всё никак не решалась заговорить. Она держала крепче лямку сумки как единственную опору и смотрела то на здание института, то на асфальт. Наконец, к ней обратилась рыжеволосая девушка:

— Эй, ты тоже поступаешь?

Ксюша вздрогнула, её глаза метнулись вверх, словно она ждала удара. Сердце ёкнуло, как будто в тёмном переулке мелькнул нож. Но перед ней стояла девушка — худенькая, с длинной косой, перекинутой через плечо, и широкой улыбкой, от которой её карие глаза искрились теплом. Эта улыбка, как солнечный луч в пасмурный день, заставила Ксюшу выдохнуть. Её плечи чуть расслабились, а пальцы перестали так сильно сжимать папку.

— Да, поступаю. На актрису театра и кино, — ответила Ксюша, её голос был тихим, но в нём пробивалась робкая решимость. Она поправила прядь кудрей, выбившуюся из хвоста, и попыталась улыбнуться, хотя уголки губ дрожали.

— Первый раз? — спросила девушка, наклонив голову. Коса качнулась, как маятник.

Ксюша чуть не выпалила: «А что, люди несколько раз поступают?» Мысль о том, что этот путь, и без того тернистый, может повториться, ударила, как холодный ветер. Она сглотнула и просто кивнула. Взгляд метнулся к земле, где пыль оседала на поношенных туфлях.

— Я уехала из Сочи, потому что поругалась с родителями, — начала она, её голос стал чуть твёрже, но в нём дрожала боль. — Они не поддержали мой выбор. Идти в пед для меня равносильно пытке. Театр всегда был моей мечтой. Я хотела проживать истории и быть частью великого искусства.

Она подняла глаза, ожидая насмешки, но девушка, вместо этого, оторвалась от своей компании — троих парней и девушки, болтавших у стены, — и шагнула ближе к Ксюше. Движения были лёгкими, почти танцующими, а улыбка стала ещё шире, но в ней мелькнула тень сочувствия.

— У тебя есть в Москве родственники там, друзья? — спросила она, голос смягчился, как будто она чувствовала Ксюшину уязвимость.

Ксюша покачала головой, ее щеки вспыхнули. Сказать правду было тяжело, но лгать не хотелось.

— Нет, — выдохнула она, ее пальцы сильнее сжали папку, словно та была якорем.

— Ты… всё сама? — девушка прищурилась, ее брови удивленно приподнялись. — А педагог там… Ты сама готовишься?

Ксюша кивнула, и горло сжалось от стыда. Она открыла было рот, чтобы рассказать, как работает в библиотеке, но слова о второй работе — уборщицей в кафе — застряли. Вместо этого она выдавила:

— Да. Я работаю в библиотеке и… официанткой. На жизнь хватает. Надеюсь, что получится поступить и переехать в общежитие.

Голос дрогнул, а щёки запылали ещё сильнее. Она опустила взгляд, боясь, что девушка заметит ложь. Но та лишь рассмеялась, её смех был звонким, но не злым, а скорее удивленным.

— Без педагога шансы минимальны, — сказала она, пожав плечами, ее коса качнулась снова. — Так что сильно не надейся. Слёты — это всегда больно.

Ксюша почувствовала, как внутри все сжалось, словно кто-то ударил под дых. Ее пальцы задрожали, а папка чуть не выскользнула из рук. Но тут другая девушка, стоявшая неподалеку, вмешалась. Она была выше, с короткими волосами и серьгами-кольцами, поблескивающими в лучах солнца. Её голос был мягким, но в нем чувствовалась уверенность.

— Не пугай её, — сказала она, бросив укоризненный взгляд на девушку с косой. — Очень часто поступают с банальной программой, потому что типаж подошел. Не переживай сильно. Меня Карина зовут, кстати.

Она улыбнулась, и Ксюша, несмотря на ком в горле, почувствовала тепло. Она подняла глаза и выдавила:

— Я Ксюша.

В этот момент взгляд случайно скользнул по толпе, и она заметила парня, стоявшего чуть поодаль. Он был высоким, в потрепанном пиджаке, с темными волосами, падающими на лоб. Его глаза, глубокие и внимательные, на миг встретились с её взглядом. Ксюша замерла. Сердце пропустило удар, но не от волнения, а от странного, мимолетного узнавания. Он напомнил ей кого-то — может, Сашу, а может, просто усталость сыграла с ней шутку. Парень отвернулся, закуривая, и Ксюша моргнула, прогоняя видение. Она тут же забыла о нем, мысли вернулись к разговору, к экзаменам, к мечте, которая казалась такой близкой и такой далёкой.

— Слушай, Ксюш, — Карина шагнула ближе, ее голос стал теплее. — Если что, приходи к нам в общагу на Соколе. Мы там с ребятами репетируем, можем помочь с монологами. Не все такие, как эта, — она кивнула на девушку с косой, которая уже вернулась к своей компании, смеясь над чем-то.

Ксюша кивнула. Её губы дрогнули в слабой улыбке. Она сжала папку крепче, словно та была её щитом. Внутри боролись противоречия: слова о «минимальных шансах» жгли, как соль на ране, но поддержка Карины, такая неожиданная, дала силы. Она посмотрела на здание ВГИКа, на его облупленные колонны, и подумала о монологах, которые ждали ее дома, о платье, которое нужно погладить, о смене в кафе, где она будет мыть полы до полуночи. Но отступать было некуда.

Наконец, пришло время записи Ксюши. Она выдохнула, сжала кулачки и вошла в здание. Полянская поставила подпись, зарегистрировавшись и отправилась к раздевалкам. Сидела на диванчике вместе со своей «пятёркой» и ожидала того самого момента. Она не могла думать ни о чём другом. Волнение сжало, как тугой корсет. Руки немного тряслись, и Ксюша пыталась успокоить себя. Не на расстрел же идёт, в конце концов. Если нет, то… Запасного варианта, увы, не было.

Вся пятёрка перед Ксенией слетела. Никого не взяли на курс — это было абсолютно точно: девочки подслушивали и распространяли информацию оперативно. Ещё и дело клонилось к обеду: в такой момент уже мало кто внимательно выслушивает и оценивает. Полянская потеряла надежду.

— Заходите, — крикнули мастера. Девушки и тот самый парень прошли в аудиторию. За столом сидела педагог и мастер. Ксюша села на стул, смотря на тех, кто выступал перед ней. На их фоне она казалась себе маленькой, невзрачной.

Как и ожидала Ксюша, никого до конца не слушали. Три-четыре строчки басни, прозы, стихотворение — дай Бог одно четверостишие.

— Спасибо, вы свободны, — эту фразу Ксюша слышала сегодня чаще, чем «Здравствуйте». Если даже эти девочки с педагогами не поступили, то чего ожидать от Ксюши, которая «всё сама»? Нет, это конец.

Когда назвали фамилию Ксении, она забыла, что она — Полянская и продолжала сидеть.

— Полянская здесь?

— Здесь она! — сказала Карина, толкая в бок Ксюшу. Она встрепенулась и поднялась со стула. Дрожь в ногах прекратилась, но пальцы немного подрагивали. Ксюша подошла к оранжевому крестику на полу и посмотрела на мастеров.

— Что у вас по стихотворению?

— Есть Онегин… — начала Ксюша, но педагог перебила:

— Это слишком банально. Почему вы взяли это произведение?

Ксюша очень сильно испугалась. Она побледнела, дыхание сбилось напрочь. Но она взяла себя в руки, хотя бы ради того, чтобы не потерять шанс из-за дурацкого волнения.

— Дело в том, что я готовила другое стихотворение, но у меня в жизни произошли очень неприятные события. Я любила одного человека, — Ксюша сама не поняла, зачем стала рассказывать такие личные вещи. Может быть, её боль нуждалась в том, чтобы быть услышанной. — Он мне казался самым лучшим, добрым, замечательным. Мы были счастливы всего лишь месяц — тот, который он приехал ко мне в Сочи.

Педагоги переглянулись, не понимая, что происходит. Но никто не стал перебивать Полянскую. Она рассказывала об этом, умеренно жестикулируя, с придыханием и правильными паузами.

— Но я разочаровалась в нём. Наша история не смогла стать сказкой со счастливым концом, — Ксюша улыбнулась, но так вымученно и горестно. — Во-первых, когда мы разъехались по разным городам, он ни разу не написал мне, не позвонил. Во-вторых, я увидела его фоторобот на доске «Их разыскивает милиция» и поняла, что он убийца. В-третьих — он даже не попытался дождаться меня: стал встречаться с другой девушкой.

Педагоги кивали, что-то отмечали у себя в листочках. Когда Ксюша замолчала, она ничего, кроме стыда, не испытала. Зачем она стала нести эту чушь? Кто её просил? Девочки, наверное, считают её глупой позорницей. Вон же, шепчутся о чём-то…

— Вы знаете, Ксения, — педагог поправила очки. — Мы всегда просим удивить нас на прослушиваниях и у вас получилось. Ваш этюд замечательный, мне кажется, он мог бы стать частью большого спектакля…

«Это не этюд, это моя жизнь!» — хотелось вскрикнуть Полянской, но в реальности она стояла и кивала, не дрогнув. Она почувствовала, что лучше пусть они считают её историю подготовленной сценкой.

— Возьмите с подоконника резинку и завяжите волосы в хвост, пожалуйста, — попросил мастер. Ксюша выполнила указание, отметив про себя, как дрожат её руки. Такого ещё не просили.

— Прочитайте нам прозу, пожалуйста.

— «…Нет, — перебила она, подняв голову и стараясь взглянуть на него сквозь слёзы. — Я узнала недавно только, что я любила в тебе то, что я хотела, чтоб было в тебе, что указал мне Штольц, что мы выдумали с ним. Я любила будущего Обломова! Ты кроток, честен, Илья; ты нежен… голубь; ты прячешь голову под крыло — и ничего не хочешь больше; ты готов всю жизнь проворковать под кровлей… да я не такая: мне мало этого, мне нужно чего-то ещё, а чего — не знаю! Можешь ли научить меня, сказать, что это такое, чего мне недостаёт, дать это всё, чтоб я… А нежность… где её нет!..»

Ксюша, действительно стала плакать. Стал сказываться длительный стресс: сейчас решалась её судьба, и шанса на ошибку нет. Есть только сейчас, есть только одно место, где могла быть Полянская. Педагоги дослушали её до конца, попросили прочитать злосчастного «Онегина». Ксюша прочитала — забыла одну строчку, но вспомнила её через мгновение и была очень недовольна собой. Она читала, но пыталась прочитать по лицам педагогов, всё ли в порядке. Но они сидели с каменными лицами, ничего не комментируя.

— Хорошо, достаточно, — перебили Ксюшу. — Вы можете прочитать нам ещё одну прозу?

— Да, конечно, — выдохнула Ксюша, её голос дрогнул, и она едва не поклонилась, так сильно хотелось угодить мастерам. Ее руки, тонкие и дрожащие, сжались в кулаки, чтобы скрыть волнение. Она чувствовала, как пот стекает по виску, а щеки горят от жара и страха. Её голос, сначала тихий, набирал силу, дрожь сменялась страстью, и она забыла о пыльной аудитории, о взглядах мастеров, о своем страхе. Она была Ниной — юной, раненой, но полной мечты. Непрошенные слёзы на последних строках подступили к глазам и Ксюша, закончив, замерла, боясь, что нарушила невидимые правила сцены.

Затем её попросили спеть. Полянская, сглотнув ком в горле, выбрала старую русскую песню, которую пела ещё в Сочи, на школьных вечерах. Голос, чистый, но слегка хриплый от волнения, поплыл по комнате, дрожа, как лист на ветру. Она пела о любви, о разлуке — и каждое слово жгло, напоминая о Саше, о его исчезновении и о письмах, оставшихся без ответа. Закончив, она опустила глаза — её щеки пылали, а пальцы теребили край платья, ожидая вердикта.

— Всё, спасибо, Ксения, — сказал старший мастер, мужчина с седыми висками и усталым взглядом, его голос был ровным, но непроницаемым. — Последняя просьба. Можете приподнять руки?

Ксюша, растерянная, подняла свои тонкие, длинные руки, словно крылья, вверх. Её локти дрожали, но она старалась держать спину прямо, чувствуя, как взгляды мастеров скользят по ней, оценивая. Они кивнули, что-то черкнув в своих листках, и поставили галочку, от которой у Ксюши перехватило дыхание.

— Всё, вы можете быть свободны, — добавил мастер, его тон был сухим, как бумага на столе.

Ксюша кивнула, ноги едва слушались её, когда она шла к двери. Банальная фраза, брошенная мастерами каждому, эхом звучала в голове. Как понять, прошла она или нет? Она вышла в коридор, где гудела толпа абитуриентов, и рухнула на старую деревянную скамейку. Грудь вздымалась, а в голове крутились строки монолога, где она сбилась, и слезы, которые она не смогла сдержать. Она была уверена, что провалилась.

К ней тут же подлетели девочки из её пятерки. Их голоса звенели, как колокольчики, перебивая друг друга. Одна хлопнула в ладоши, её глаза сияли.

— Ты умница! — воскликнула она. — Мне так понравилось, как ты читала! Это прям круто! И тебя еще спеть просили! И руки показать! А никого не просили! Ты точно прошла!

Ксюша подняла взгляд, ее лицо было бледным, а губы дрожали. Она хотела улыбнуться, но вместо этого выдавила:

— Я забыла строчку, — голос был тихим, почти шепотом, пальцы сильнее сжали юбку. — Я заплакала, когда читала. Актёр должен держаться на сцене, не проявлять лишних эмоций. А я накосячила. Меня не возьмут.

Она опустила голову, ее кудри упали на лицо, скрывая глаза, в которых блестела влага. Карина присела рядом. Её рука легла на плечо Ксюши, теплое и ободряющее.

— Да не унывай раньше времени! — сказала Карина, ее голос был мягким, но уверенным, как будто она разговаривала с младшей сестрой. — Пока не огласили результаты — не надо отчаиваться! Я уверена, что ты справилась хорошо.

Ксюша кивнула, но её губы остались сжатыми. Она хотела похвалить Карину в ответ, но не могла — во время чужих выступлений она была погружена в свои мысли, повторяя монолог в голове, и не слышала других. Сказать что-то просто так, без искренности, было не в её натуре. Она лишь слабо улыбнулась.

Разговоры с другими абитуриентами закружили её, как вихрь. Девочка с мягким южным выговором оказалась землячкой из Сочи, и Ксюша, услышав знакомые интонации, почувствовала тепло в груди, словно вернулась домой. Другая, с веснушками и звонким смехом, рассказала, что приехала из Анапы, где Ксюша когда-то гуляла по набережной, вдыхая солёный морской воздух. Воспоминания о тех днях кольнули сердце, но она слушала дальше, кивая, пока третья девушка, с усталыми глазами и тонкими губами, призналась, что ей двадцать один и это ее четвертая попытка поступить. Ксюша, поражённая, спросила:

— А мастера в случае отказа объясняют причину?

Та только пожала плечами, ее взгляд был тяжелым, как будто она уже смирилась с поражением. Прежде чем Ксюша успела услышать ответ, их прервали. Студентка ВГИКа вошла в коридор, держа листок бумаги. Ее шаги были быстрыми, а голос — деловым.

— Всех просим спуститься на первый этаж! — объявила она, и толпа абитуриентов, гудя, как потревоженный улей, хлынула вниз.

На первом этаже, в фойе, пропахшем старым деревом и пылью, воздух был густым от напряжения. Абитуриенты толпились у доски объявлений, их взгляды прилипли к студентке с листком. Ксюша, стоя позади, скрестила пальцы так сильно, что они побелели. Она подняла глаза к потолку, где трещины вились, как старые шрамы, и зашептала молитву, ее губы едва шевелились. Вера, которая поддерживала Ксению в Москве — через голод, одиночество, смены в кафе, — теперь была единственным, что держало ее на плаву. Она молилась, как молилась в Сочи перед побегом, как молилась в коммуналке, прячась от Валеры. Кто, как не Бог, помогал ей все это время?

Студентка прищурилась, разбирая почерк на листке, и начала читать:

— В следующий тур проходят… Томина, Анисимов, Аксёнова, Бортков, Борисова…

Каждое имя било, как молот, и Ксюша, затаив дыхание, чувствовала, как сердце сжимается. Ее пальцы впились в ладони, а глаза не отрывались от студентки, чей голос звучал, как приговор. Толпа затихла, только редкие шепотки и шаги нарушали тишину.

— И Полянская, — закончила студентка, сложив листок с сухим шорохом. — Остальным — спасибо!

Фойе взорвалось голосами. Кто-то закричал от радости, кто-то тихо всхлипнул, а Ксюша замерла, ее уши будто заложило ватой. Она прошла. Она, Ксюша Полянская, девчонка из Сочи, без педагогов и связей, прошла в следующий тур ВГИКа. Ноги подкосились, и она оперлась о стену. Лицо осветилось слабой, недоверчивой улыбкой. К ней подлетели девочки, их руки трясли её за плечи:

— Ксюша, ты молодец! Ты сделала это! — кричала девушка с косой, ее веснушки плясали от восторга.

Карина, сияя, обняла её.

— Я же говорила, не унывай! — сказала она, ее голос дрожал от искренней радости.

Ксюша кивала, но не могла вымолвить ни слова. Грудь вздымалась, а глаза блестели, но не от слез — от света, который зажёгся внутри. Она прошла, и это было как чудо, как ответ на ее молитвы.

В этот момент к ней подошёл парень — тот самый, которого она заметила у входа в день подачи документов. Он остановился рядом, его рука легла на ее плечо, легко, но уверенно, и он тихо сказал:

— Поздравляю, Ксения.

Его голос был низким, с легкой хрипотцой, и Ксюша, подняв глаза, встретилась с его взглядом. На миг ей показалось, что это Саша — те же темные глаза, та же тень улыбки, — но она моргнула, и иллюзия рассеялась. Это был не он, просто парень, чье лицо она уже видела в толпе. Она кивнула. Губы дрогнули в благодарной улыбке, но сердце кольнуло тоской. Она пробормотала:

— Спасибо.

Он кивнул и отошёл, растворившись в толпе, а Ксюша повернулась к девочкам, которые все еще гудели вокруг нее. Их голоса, смех, поздравления заглушили боль, и она, сжав кулаки, вдохнула глубже. Она прошла в следующий тур. Это ли не счастье?

Однако, это было только начало.

Казалось бы, всего несколько этапов: коллоквиум, чтение программы, но всё это было так нервно, так волнительно. Ксюша стала нервничать сильнее, вопреки своему убеждению, что если она не слетит с начала, то расслабится. Нет. Никакого расслабления: так можно потерять хватку и вылететь. Она будет стараться ещё сильнее.

Если повторяла раньше программу по пять-шесть раз, то сейчас десять-двенадцать. Петь будет везде: на улице, в подъезде — и неважно, что на неё оглядываются, считая прокажённой и ненормальной. Сосед Валера даже стал просить уняться и успокоиться, хотя раньше хвалил голос и говорил, что он лучше любой колыбельной.

Второй тур проверял наличие творческих способностей. Здесь просили продемонстрировать навыки в хореографии, физическую подготовку и вокал. И снова Ксюша была окружена воодушевлёными ребятами, которые грезили поступлением, снова была в огромных очередях. Она невольно вспоминала детство, где она долго стояла за хлебом или маслом в магазинах. Тут ставки, правда, были выше.

— Полянская.

Ксюша стояла посреди зала и смотрела прямо в глаза строгого члена приёмной комиссии. Сердце стучало быстро, дыхание сбивалось. Она понимала важность момента — это её шанс стать частью легендарного института, попасть в мир большого кинематографа и реализовать свою мечту детства.

— Читайте отрывок из произведения Чехова, — раздался голос председателя комиссии, пожилого профессора.

Девушка глубоко вдохнула воздух, закрыла глаза на мгновение, представляя себя героиней рассказа «Анна на шее». Когда она открыла глаза снова, зал исчез, остались лишь зрители, жаждущие услышать искреннюю историю.

Голос девушки зазвучал мягко и проникновенно, передавая эмоции главной героини Анны: разочарование, боль, радость, любовь… Ксюша словно жила жизнью Чеховской героини, каждый жест и взгляд подчеркивали глубину переживаний. Время остановилось. Комиссия слушала молча, зачарованная её игрой.

Закончив читать, девушка подняла голову и увидела улыбку на лице Волкова. Но остальные члены комиссии оставались серьёзными и сдержанными. После минутной паузы профессор заговорил:

— Молодец! Вы показали хорошее владение материалом, выразительную речь и эмоциональную отдачу. Теперь перейдем ко второму заданию — покажите нам танцевальную композицию.

Ксюше было страшно. Танцевальные навыки были слабым местом. Тем не менее, она решительно вышла вперед и начала двигаться в такт музыке, стараясь показать лёгкость и грациозность. Несмотря на небольшую неловкость, комиссия отметила её артистизм и способность преодолевать трудности.

Последним испытанием стала сцена импровизации вместе с другим кандидатом, которого звали Максим. Им предложили разыграть ситуацию встречи бывших возлюбленных спустя годы разлуки. Ксюша смогла вложить всю душу в роль, раскрыть чувства героя остро и искренне. Они оба почувствовали связь между персонажами, убедительно продемонстрировав мастерство игры.

Несмотря на то, что это был второй тур, Ксюша нервничала, как в первый. Она наклонялась вперёд, ожидая студентку с листочком. Но она долго не выходила. В аудиториях велись обсуждения. И наконец… Фамилия Ксюши снова была в списке тех, кто перешёл на следующий тур.

Сердце девушки замерло от счастья. Из аудитории послышались аплодисменты, поздравления однокурсников и близких друзей. Впервые за долгое время она ощутила уверенность в своём таланте и желание идти дальше ради мечты всей жизни.

«Это только начало пути» — подумала Ксюша, покидая стены знаменитого учебного заведения.

Третий тур вступительных экзаменов — коллоквиум на знание театра и кино — был последним барьером перед зачислением. Ксюша, стоя в коридоре перед аудиторией, сжимала в руках потрёпанный блокнот, где были записаны имена режиссеров, актеров и фильмов, которые она повторяла ночами, жертвуя сном. Платье, аккуратно заштопанное, но выцветшее, липло к спине, а кудри, убранные в тугой хвост, выбивались непослушными прядями. Волнение сковывало, как ледяные оковы, и каждый шаг к двери казался шагом в пропасть.

Коридор ВГИКа был тесным, с запахом старого дерева и воска, которым натирали паркет. Абитуриенты, оставшиеся после второго тура, толпились у стен, шепча друг другу вопросы, которые могли задать мастера. Кто-то листал записки, кто-то нервно курил в открытое окно, где горячий ветер шевелил липы. Ксюша стояла у стены, её пальцы теребили край блокнота, оставляя влажные следы на бумаге. Она повторяла про себя имена — Эйзенштейн, Тарковский, Смоктуновский, — но мысли путались, а сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Она боялась, что забудет все, что готовила, что сочинский акцент или робость выдадут происхождение, одиночество в этом огромном городе. Два предыдущих тура — чтение монологов и пение — она прошла чудом, но коллоквиум пугал ее больше: здесь нельзя было спрятаться за эмоциями, здесь нужен был ум, знания, уверенность, которых она не чувствовала.

Дверь аудитории скрипнула, и студентка с усталым лицом выкрикнула:

— Полянская!

Ксюша вздрогнула, ее пальцы сжали блокнот так, что он смялся. Она глубоко вдохнула, поправила платье и шагнула внутрь, ее шаги были неровными, словно она шла по тонкому льду.

За длинным столом сидели три мастера. Старший, мужчина с сединой и тяжелым взглядом, листал папку с анкетами. Женщина рядом, в строгом костюме, с тонкими губами, смотрела на Ксюшу поверх очков. Её взгляд был холодным, но любопытным. Третий, молодой, с небрежной прической, постукивал карандашом по столу, его лицо было непроницаемым. Ксюша остановилась в центре аудитории. Её руки дрожали, и она спрятала их за спину, чтобы мастера не заметили.

— Ксения Полянская, — начал старший мастер. Голос был низким, как гул органа. — Расскажите, что для вас значит театр и кино. И назовите советские фильмы и актеров, которые вас вдохновляют.

Ксюша сглотнула, ее горло пересохло, словно она проглотила песок. Она открыла рот, но голос, обычно звонкий, вышел хриплым и тихим.

— Театр и кино… — начала она, её пальцы за спиной впились в ладони. — Это искусство, которое позволяет прожить тысячу жизней, рассказать истории, которые трогают сердца. Это способ показать правду, даже если она горькая. Я… я с детства смотрела фильмы в сочинском Доме культуры, и они учили меня мечтать, чувствовать, бороться.

Она замолчала, чувствуя, как щёки горят. Мастера молчали, их взгляды были как лезвия, и Ксюша, собравшись с силами, продолжила:

— Мой любимый фильм — «Москва слезам не верит» Меньшова. Катя, которую играет Вера Алентова, — она, как и я, приехала в Москву без ничего, но не сдалась. Алентова играет так, что веришь каждому ее слову, каждой слезе. Я смотрела и думала: я тоже так смогу. Еще «Летят журавли» Калатозова. Татьяна Самойлова… её глаза, её боль в сцене, где она бежит за поездом, — это как нож в сердце. Я хочу так играть, чтобы люди чувствовали. И, конечно, «Зеркало» Тарковского. Там Маргарита Терехова… она будто не играет, а живет, дышит в кадре. Это магия.

Её голос окреп, но руки всё ещё дрожали. Она вспоминала ночи в коммуналке, когда пересматривала эти фильмы на старом телевизоре, шепча реплики героинь, чтобы не разбудить соседей. Но тут женщина в костюме задала вопрос, от которого у Ксюши ёкнуло сердце:

— А как вы думаете, в чём разница между театральной и киноактерской игрой?

Ксюша замерла, её мысли заметались. Она знала ответ, но волнение спутало слова. Она глубоко вдохнула, пытаясь вспомнить свои заметки.

— В театре… — начала она, её голос дрогнул, — актёр играет для зала, для живых людей, здесь и сейчас. Каждое движение, каждый жест должен быть больше, чтобы донести до последнего ряда. А в кино камера видит всё — малейшую тень в глазах, дрожь губ. Там нужно быть… тише, но глубже.

Она замолчала, боясь, что сказала банальность. Молодой мастер кивнул, но его лицо осталось бесстрастным. Женщина в костюме прищурилась:

— Назовите спектакль, который вас поразил, и объясните почему.

Ксюша почувствовала, как пот стекает по спине. Она мало видела спектаклей вживую — в Сочи театр был редкостью, а в Москве на билеты не хватало денег. Но она вспомнила один, который смотрела в Доме культуры.

— «Гамлет» в постановке Театра на Таганке, — сказала она — её голос стал твёрже. — Я видела его в прошлом году, когда приехала в Москву. Смоктуновский… он играл Гамлета так, что казалось, будто он говорит с тобой, с каждым в зале. Его сомнения, его боль — это было так близко, так понятно. Я тогда поняла, что театр — это когда актёр и зритель дышат вместе.

Мастера переглянулись, что-то записав. Старший мастер поднял взгляд:

— Хорошо, Ксения. Спасибо. Можете быть свободны.

Ксюша кивнула, её ноги подкосились, но она заставила себя дойти до двери. Банальная фраза мастеров, которую она слышала на каждом туре, звенела в ушах, как приговор. Она не знала, хорошо ли ответила, не забыла ли что-то важное. Её ответы казались ей слишком простыми, слишком наивными для ВГИКа, где все, казалось, знали больше, видели больше, были лучше.

Ксюша вышла в коридор и рухнула на скамейку, ее пальцы впились в край юбки, оставляя мятые следы. Дыхание было рваным, а в голове крутился ее ответ про «Гамлета» — вдруг она перепутала название театра? Вдруг ее слова о кино показались мастерам детскими? Она закрыла глаза, пытаясь отогнать панику, но та накатывала, как волна. К ней подлетели девочки из ее группы, их голоса звенели от возбуждения.

— Ксюша, ты молодец! Ты так уверенно говорила! Я слышала через дверь, ты про Алентову так красиво сказала!

Ксюша покачала головой, её губы дрожали.

— Я не знаю… — пробормотала она. Её пальцы сильнее сжали юбку. — Я, кажется, все испортила. Мои ответы… они такие простые. Я не видела столько спектаклей, как вы. Меня не возьмут.

Карина, с короткими волосами и серьгами-кольцами, присела рядом, ее рука легла на плечо Ксюши, теплое и ободряющее.

— Да не унывай раньше времени! — сказала она, ее голос был мягким, но твердым. — Пока не огласили результаты — не надо отчаиваться! Я уверена, что ты справилась хорошо.

Через час абитуриентов позвали в фойе на первом этаже. Толпа гудела, как улей, воздух был пропитан потом и напряжением. Ксюша стояла в стороне, скрестив пальцы так сильно, что они онемели. Она смотрела в потолок, где трещины вились, как старые шрамы, и снова шептала молитву, ее губы едва шевелились.

Студентка ВГИКа, с длинными волосами в небрежном пучке, вышла с листком, ее голос разрезал гул толпы:

— Проходят в следующий этап… Томина, Анисимов, Аксёнова…

Ксюша затаила дыхание, её сердце стучало, как барабан. Каждое имя было как удар и она боялась, что её не назовут. Она сжала кулаки, её ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы.

— …и Полянская.

Ксюша замерла. Уши заложило, как будто она нырнула под воду. Она прошла. Слезы подступили к глазам, но она смахнула их рукавом, ее губы дрогнули в недоверчивой улыбке. Карина и девочка с косой подлетели к ней, их голоса звенели, как колокольчики:

— Ксюша, ты сделала это! — кричала Карина, обнимая её так, что серьги звякнули.

Ксюша кивнула. Её грудь вздымалась, а в глазах блестела радость, смешанная с неверием. Она прошла третий тур. Теперь оставалось ждать списков и результатов.

То ожидание усложнялось тем, что Ксюша больше не могла ни на что повлиять. Вроде всё шло хорошо, но были шероховатости. А вдруг они и станут препятствием?.. Полянская представляла, как узнаёт о своём поступлении, как можно чётче.

И вот, настало время для разгадки самой важной тайны.

Ксюша Полянская стояла под палящим июльским солнцем. Вокруг неё — те, кто вместе с ней проходил этот путь. Ей казалось, что они стали родными друг другу, как братья и сёстры. Она уже многих знала в лицо, улыбалась, махала рукой. И никто не злился друг на друга, не было конкуренции. Все желали друг другу удачи и победы.

Долгое оглашение тех, кто поступил. Ксюша затаила дыхание, скрестив пальцы и закрыв глаза.

— Полянская Ксения.

Не послышалось? Кажется, нет. Сон? Ксюша ущипнула себя за руку — больно. В глазах потемнело от крика. Она стремительно спустилась на улицу под аплодисменты и овации будущих однокурсников.

Она смогла.

Это тот самый момент, в котором хотелось застыть и раствориться. Те секунды, что она бежала на улицу из ВГИКа — вот это подлинное счастье. Те ночи, когда она учила программу, оттачивала её — были не зря. Не зря были все те лишения, голодания, препятствия.

И сейчас, когда Ксюша кружилась и танцевала, она поняла, что благодарна Белову за его подлое предательство. Комично звучит? Верно. Разве можно быть благодарным за воткнутый нож в спину?

Но Ксюша поняла, что именно за счёт этого обмана и изменений в Саше она стала другой — более взрослой и сильной. Пока она жила в Сочи, она была как тепличное растение — никто её не мог обидеть. Ксюша не была знакома со злом, а теперь она прочувствовала его на себе. Эта боль помогла ей прожить те произведения, которые она выбрала, впечатлить мастера и педагогов.

Он помог ей поступить во ВГИК, даже не присутствуя в его жизни.

***

В тот период бригада Белова стала подниматься выше. Она стала криминально-бизнесовой структурой с интересами в игорном бизнесе, ресторанах и на стройках. Предприятия, которые рэкетировались, приносили всё больший доход.Лишь один неосторожный шаг стал тянуть всю команду на дно.

Витя Пчёлкин решил «прижать» небольшой ночной клуб за долги. Клуб принадлежал скромному, но принципиальному предпринимателю. Витя действовал грубо, по-гопниковски: устроил погром и избил администратора. Саша об этом ничего не знал — для него это мелкая операция, которую поручили решить «внизу».

Но был факт, который вскрылся позднее. Избитый администратор был зятем полковника ФСБ Анатолия Владимировича Крутова, человека старой советской закалки, «пса режима», который ненавидел бандитов всеми фибрами души. Он не берёт взяток и считает своим долгом очистить город от этой «нечисти». По бумагам родственная связь не проходила, чтобы у Крутова меньше проблем было.

Для Крутова это уже был не вопрос денег. Это вопрос принципа и личного оскорбления. Его семью задели. В течение сорока восьми часов волна арестов накрыла всю «Бригаду». Люди с автоматами ворвались в офисы и схватили Сашиных людей по мелким, но железным статьям: хранение оружия, наркотиков, хулиганство. Это демонстрация силы и тотального контроля. Все известные точки «Бригады» — клубы, салоны, стройплощадки — закрываются «по предписанию» пожарных, санэпидемстанции, налоговой. Шёл экономический удушающий пресс. Самому Белому через верного человека в правоохранительных органах передали сообщение: «Крутов знает, что ты за всем стоишь. Он не будет тебя судить. Он дал команде «особого отдела» приказ взять тебя живым или мёртвым. Для них это «спецоперация по ликвидации особо опасного преступника».

Противостоять тотальному давлению со стороны системы, которой управляет оскорблённый и неприступный полковник ФСБ, силой невозможно. Вся милиция города, все суды — на его стороне. Это не война с другой ОПГ, это война с государственной машиной.

Саше нужно было время, чтобы убрать из-под удара своих самых верных людей, спрятать их, найти адвокатов, чтобы вызволить тех, кого уже взяли, легальными методами, найти «ключ» к Крутову и переждать первый удар. Буквально несколько дней, пока помощники не нароют слабую точку Анатолия.

Но он не подумал, что удар может прилететь по самому дорогому.

Ксюша вернулась домой, пританцовывая. Она не сдерживала счастливой улыбки, шла, будто парила, вспоминая, как узнала о поступлении. Ей было всё равно на ливень, на давку в метро, на пыль дома и на алкаша, который разлёгся посреди прихожей. Она стала частью более высокого мира. Ей дали такой шанс, который выпадает раз в миллионы лет! Ради этого она даже купила бутылку шампанского — на накопления. Гулять так гулять!

Ксения налила в бокал, чем привлекла внимание Валеры. Он открыл один глаз и поднял голову.

— Не тебе наливаю! — огрызнулась Полянская. — Лежи и дрыхни.

— Как со старшими говоришь… — пробурчал Валерий. Ксения хотела возмутиться: её и упрекать в неуважении к возрасту?! Что можно уважать в человеке, который тратит копеечки на боярышник в аптеке и пил одеколон на прошлой неделе? Но Ксюша поняла, что перепалкой собьёт праздничный настрой и вернулась к украшению стола. По быстрому нарезала всё для овощного салата и положила шоколадку в тарелку. Скромный, но всё же — Сабантуй!

В дверь постучали. Наивная Ксения, которую учили открывать дверь всем соседям, заглянула в глазок и повернула замок вправо. В комнату ворвались четверо мужчин бандитской наружности и повалили Ксению на пол. Она упала, пребольно стукнувшись головой.

— Где Белов?! — рыкнул один из них, самый накаченный и быдловатый. После вопроса он харкнул на пол, который только протёрла Полянская.

— Я откуда знаю?! Я рассталась с ним ещё полгода назад! — ответила Ксюша. Несмотря на то, что они были выше и сильнее хрупкой девочки, Ксения не дрожала.

— Не пизди! Люди лишнего не скажут! Фотки есть, где ты с ним сосалась!

— А фоток, где он с другими, нет?! — парировала Ксения. Мужчины переглянулись: их расчёт на то, что Ксюша быстренько выдаст информацию, таял на глазах.

— Ты должна знать, где он, милая, — он опустился на корточки перед девушкой. Остальные сжали её плечи и заломали руки за спину. Ксюша закричала от боли, и бандитам это понравилось, о чём говорили садистские ухмылочки на лице.

— А вот будешь дальше врать — будет ещё больнее. Ты же девочка, а мы мужчины. По кругу такому пустим — вся Москва твои крики услышит. Хотя, нет, — говоривший убрал пальцы с лица Ксюши и взял тряпку с пола. От неё воняло грязью. — Не услышит. Мы умеем работать тихо. А ещё будем бить. В общем, методов много, но ни один не понравится тебе, актриса.

— Я не знаю ничего о Белове! — Ксюшу затрясло, когда серьёзность положения стала понятна. — Я встречалась с ним в Сочи, а потом он уехал и нашёл другую, стал бандитом! А я поступила во ВГИК! Отстаньте от меня, уроды!

— Смотри, как она обзывается, — он повернулся к остальной шайке. — Язычок-то подвешен. Видно, что по сцене прыгать будешь. ГИТИС плачет просто.

— ВГИК, а не ГИТИС, — огрызнулась Полянская. Она не была дурой и знала, что для таких отбросов, как эти люди, это просто жалкие буквы и крутые здания в Москве. Им плевать на это всё. Ироничное замечание было пропущено мимо ушей.

— Русский театр счастлив такому подарку. Но говоришь чепуху, которая уже на нервы действует. Меня Стас зовут, — мужчина протянул широкую ладонь с перстнями для рукопожатия. Полянская приподняла бровь из-за резкого перехода на другую тему.

— Мне эта информация зачем?

— Затем, чтобы ты поняла, кто в тебе будет.

Ксюша не успела возразить, как Стас задрал платье и впился в её губы…