Девушка под южным ветром

Дядя Лёня не стал долго тянуть и сразу поехал с Сашей на ближайшие переговоры. Перед тем, как пустить Белова на них, авторитет провёл инструктаж:

— Пока ты наблюдатель. Ты молчишь, смотришь, как я вопросы решаю, запоминаешь, подмечаешь что-то. Ни единого звука от тебя не должно изойти. Потом уже я пущу тебя в свои дела, когда пройдёшь проверку.

— Я только переговорами буду заниматься? — с надеждой спросил Саша — как будто бы это было менее опасно для его жизни.

Но дядя Лёня так усмехнулся, что Саша даже перестал думать об этом.

— Нет. Сначала переговоры, потом посмотрю на то, что ты из себя представляешь. Будешь мои заказы исполнять, чтобы отвести с меня тень подозрений.

Саша не хотел даже знать, что представляют из себя так называемые «заказы». Это же не пирожки в привокзальном кафе, очевидно! Белову не нравилась вся эта история и он бы хотел из неё выпутаться, да поскорее. Но он знал, что это невозможно, потому что тогда дядя Лёня сдаст Сашку с потрохами, на растерзание сотрудникам правоохранительных органов. И всё.

Также Белову было грустно, что его обучение в университете сошло на «нет». Ведь он очень много пропустил, тяжело будет навёрстывать материал. Да и деканат, скорее всего, отчислил неприлежного студента. И как он объяснит всю эту чехарду маме? А Ксюше?..

***

В задней комнате кооперативного ресторана «Золотой якорь», пропахшего жареным мясом и дорогим табаком, дядя Лёня проводил переговоры о доле в подпольном бизнесе по перепродаже импортных автомобилей.

Задняя комната, отгороженная тяжелой портьерой, была местом для «серьёзных» разговоров. Деревянный стол был накрыт для двоих: дядя Лёня и его гость, Аркадий, лидер конкурирующей группировки из Балашихи, торговавший запчастями и имевший выход на таможенников. На столе — бутылка армянского коньяка, тарелка с нарезкой и два хрустальных стакана.

Саша стоял у двери, скрестив руки, чувствуя себя не в своей тарелке. Его глаза, всё ещё красные от бессонных ночей на даче, внимательно следили за каждым движением. Дядя Лёня, в темном костюме и с золотой цепочкой на шее, выглядел уверенно, но Саша заметил, как его пальцы слегка постукивали по столу — признак напряжения.

Дядя Лёня, с его низким, почти рокочущим голосом, начал разговор, наливая коньяк в стаканы.

— Аркадий, дело простое, — сказал он, откидываясь на спинку стула. — Ты держишь таможню, я — гаражи и клиентов. Вместе мы можем крутить машины без лишних глаз. Предлагаю делить пятьдесят на пятьдесят. Ты даёшь проход, я обеспечиваю сбыт.

Аркадий — худощавый мужчина с острым носом и в дешевом, но новом пиджаке, — усмехнулся, потягивая коньяк. Его глаза, хитрые и цепкие, скользнули по дяде Лёне, затем — по Саше и Космосу, словно оценивая, кто здесь слабое звено.

— Пятьдесят на пятьдесят? — переспросил он насмешливым голосом. — Лёня, ты ж понимаешь, что без моих людей на таможне твои тачки будут гнить на границе. Я хочу семьдесят. Иначе — никакого дела.

Дядя Лёня нахмурился, его рука замерла на стакане. Саша заметил, как Космос в углу напрягся, перестав крутить зажигалку. Атмосфера в комнате сгустилась, как перед грозой.

— Семьдесят — это наглость, Аркадий, — сказал дядя Лёня, и его голос стал жестче. — Ты мне не пацан с улицы, чтобы так торговаться. Я даю тебе рынок, связи, безопасность. Пятьдесят — и то щедро.

Аркадий откинулся на стуле, его ухмылка стала шире, но в ней появилась угроза. Он вытащил пачку «Мальборо» — явный знак его «заграничных» связей — и демонстративно закурил, выпуская дым в сторону дяди Лёни.

— Безопасность? — хмыкнул он. — Это ты про своих пацанов? — он кивнул на Сашу, стоявшего у двери. — Вон, этот, говорят, в розыске был. А ты мне про безопасность толкуешь?

Саша почувствовал, как кровь прилила к лицу. Его кулаки сжались, но он остался неподвижен, зная, что любое движение может усугубить ситуацию. Дядя Лёня, однако, не сдержался. Его глаза сузились, и он ударил ладонью по столу, отчего стаканы звякнули.

— Ты языком-то не трепи, Аркадий, — прорычал он. — Мои люди — мое дело. Хочешь делить — говори по делу, а не байки с улицы пересказывай.

Аркадий не отступил. Он наклонился вперед, его голос стал тише, но ядовитее.

— А я слышал, Лёня, что твои дела шаткие, — сказал он, прищурившись. — Люберцы на тебя зуб точат после того, как твой парень Крота завалил. Может, мне с ними договориться? Они, говорят, посговорчивее будут.

Это был удар ниже пояса. Саша заметил, как дядя Лёня побледнел, его пальцы сжали край стола. Напряжение в комнате стало почти осязаемым, и Саша понял, что переговоры на грани срыва. Если Аркадий уйдет, сделка рухнет, а с ней — и влияние дяди Лёни, что для Саши означало бы новые проблемы, ведь он теперь был обязан авторитету.

Саша, до этого молчавший, вдруг шагнул вперед. Его сердце колотилось, но он вспомнил, как в армии умел разрешать конфликты между солдатами — не силой, а словом. Он кашлянул, привлекая внимание, и заговорил, стараясь держать голос ровным, хотя внутри все дрожало.

— Аркадий, послушай, — сказал он, глядя прямо в глаза бандиту. — Ты прав, без таможни дело не пойдет. Но и без нас твои машины никто не купит. У дяди Лёни клиенты — от ресторанов до кооперативов, все с деньгами. Ты хочешь семьдесят, но давай реально: шестьдесят тебе, сорок нам. И мы берем на себя все риски с люберецкими. Ты же не хочешь с ними бодаться?

Комната замерла. Дядя Лёня посмотрел на Сашу с удивлением, но не перебил. Аркадий, явно не ожидавший, что «мальчик у двери» заговорит, нахмурился, но в его глазах мелькнула искра интереса.

— А ты кто такой, чтобы условия ставить? — спросил он, но его тон был уже не таким резким.

— Я тот, кто знает, как дела делаются, — ответил Саша, чувствуя, как адреналин бьет в виски. Он вспомнил уроки переговоров из армии, где старшина учил его «держать лицо». — Ты получишь больше, чем с люберецкими, и без головной боли. Мы же не пацаны с улицы, мы дело держим.

Белов поднял голову на дядю Лёню, ожидая реакции. Экзамен был сдан на отлично: в лице авторитета мелькнула тень одобрения. Условия Саши устраивали его.

Аркадий молчал, затягиваясь сигаретой. Наконец он кивнул, медленно, словно взвешивая слова Саши.

— Ладно, — сказал он, глядя на дядю Лёню. — Шестьдесят на сорок. Но если люберецкие полезут, это на вас. И никаких косяков с моей стороны.

Дядя Лёня, все еще напряжённый, кивнул, но его взгляд смягчился, когда он посмотрел на Сашу. Он поднял стакан, жестом предлагая Аркадию выпить за сделку. Официант принес еще коньяка, и переговоры продолжились уже в более спокойном тоне.

Когда Аркадий ушел, дядя Лёня повернулся к Саше, его глаза изучали парня с новым интересом.

— Молодец, Белый, — сказал он, его голос был низким, но в нём чувствовалось одобрение. — У тебя бошка варит. Будешь рядом, такие люди мне нужны.

Саша кивнул, но внутри его колотило. Облегчение от спасённой сделки смешалось с тревогой: он понял, что теперь глубже втянут в мир дяди Лёни.

***

Заброшенная хрущевка на окраине, в районе Люблино, стояла среди покосившихся заборов и ржавых гаражей. Её облупленные стены поросли мхом, а выбитые окна зияли черными провалами. Подъезд хрущевки встретил их скрипом ржавых петель и запахом мочи. Лестница, усыпанная окурками и битым стеклом, вела в тесную квартиру, где обои отходили от стен, а на потолке расплывались пятна плесени. В комнате, освещённой тусклой лампочкой без абажура, стоял шаткий стол, покрытый клеенкой с выцветшим узором. На столе — бутылка водки, два граненых стакана, пачка «Мальборо» и пистолет «ТТ», лежавший как молчаливое предупреждение. Воздух был густым от сигаретного дыма, который лениво клубился под потолком. За окном, задернутым рваной шторой, виднелись голые ветки тополей и серый силуэт соседнего дома, растворяющийся в вечернем тумане.

Внутри, в квартире на третьем этаже, пропахшей сыростью, табаком и прогорклым маслом, дядя Лёня вел переговоры с представителями соседней группировки. Спор касался кражи партии оружия из воинской части — дела, которое могло либо укрепить их позиции, либо развязать войну.

Дядя Лёня, в тёмном пальто и с золотой цепочкой на шее, сидел во главе стола. Его лицо было непроницаемым, но пальцы, сжимавшие стакан, выдавали сдерживаемое напряжение. Саша стоял у двери, как обычно. Тревога сковывала его, сердце колотилось, не в силах уняться.

Белов чувствовал себя чужим в этом мире, где слова могли убивать не хуже пуль. Всего пару недель назад он был студентом, мечтавшим о вулканах и Ксюше, а теперь его жизнь висела на волоске, связанная долгом перед дядей Лёней. Он совершенно не вписывался в этот тёмный мир, будучи светлым. Не мог он играть эту роль. Она была ему противна, до глубины души. Но он не мог развернуться и затормозить: процесс запущен. Бросить дядю Лёню, которому он обязан свободой?..

Как мама радовалась, когда он выбрался. Саша долго говорил, что это ошибка милиции и благодарил за то, что она верила в обратное до талого. Мама плакала, обнимала. Кажется, она постарела за время обысков лет на десять. Но потом Белов ушёл в комнату, испытывая муки совести за то, что заигрался. Даже оправдание, что во всём виноват несчастный Крот и та потасовка, не работало. Оно было точно гнилые доски в полу: всё равно пропускало угрызения совести.

Сейчас Белов снова врал маме, что ушёл на дополнительные занятия в университете, откуда он был отчислен. Вулканы были, но не в книжках, а наяву. Ими являлись бывалые авторитеты: два выстрела и останется лишь его крик.

Напротив дяди Лёни сидел Кузнец, главарь соседней группировки — широкоплечий, с хищным прищуром и шрамом, рассекающим левую бровь, словно метка старой битвы. Его кожаная куртка скрипела при каждом движении, а татуировки на пальцах выдавали тюремное прошлое. Рядом сидели двое его бойцов: Борода, здоровяк с густой щетиной и налитыми кровью глазами, и Лис, худощавый парень с острым лицом и нервными пальцами, теребящими зажигалку. Их взгляды скользили по комнате, цепляясь за Сашу и пистолет на столе. Напряжение витало в воздухе, как запах пороха.

Дядя Лёня, наливая водку в стаканы, заговорил первым. Его голос был низким, с холодной уверенностью.

— Кузнец, давай по-честному, — сказал он, откидываясь на спинку стула, который жалобно скрипнул. — Партия оружия из части ушла к тебе. Один из твоих стволов всплыл в деле — моего друга замочили. Назови, кто стрелял, и мы разойдемся миром. Ты должен знать своих покупателей, ведь так? Безупречная репутация, — дядя Лёня процитировал известный слух, ухмыляясь.

Кузнец, отхлебнув водки, улыбнулся. Его золотой зуб блеснул в тусклом свете. Он медленно поставил стакан. Его пальцы постукивали по клеёнке, выдавая раздражение.

— Лёня, ты чё, следак? — хмыкнул он, его голос был пропитан насмешкой. — Ничё я не знаю про твое оружие, понял?! А если и знаю, то с чего мне тебе сдавать своих? Брат за брата! Хочешь правду? Плати. Или вали отсюда.

Саша почувствовал, как страх сжал грудь, словно ледяная рука. Его слух уловил усиливающееся напряжение в диалоге. Беды не миновать — это точно. Глаза Саши метались между дядей Лёней и Кузнецом. Дядя Лёня, не меняя выражения лица, наклонился вперед, его голос стал тише, но опаснее.

— Ты в моём городе, Кузнец, — сказал он, его слова падали, как камни. — Хочешь войны за стволы? Будет война. Но я даю тебе шанс: назови стрелка, и мы забудем.

Кузнец рассмеялся, и его смех был резким, как скрежет металла. Он откинулся на стуле, скрестив руки, и кивнул Бороде.

— Шанс? — переспросил Кузнец, его глаза сузились. — Ты мне шансы ставишь, Лёня? Мои люди знают, где твой товар лежит. Один звонок — и твои склады пустые. А может, и ты сам не выйдешь отсюда. Поедешь на Петры, на пожизненное. Хочешь? Вместе со своим шалупаем. Всем известно, кто Крота убил.

Слова Кузнеца были как спичка, брошенная в бензин. Саша чувствовал, как паника нарастает, его дыхание стало рваным, а ладони вспотели. Он заметил, как Борода положил руку на кобуру под курткой, а Лис, щелкнув зажигалкой, вытащил нож. Они стали похожими на двух бродячих собак, которые увидели одну кость. Комната сжалась до точки, где каждый звук — скрип стула, звяк стакана — казался предвестником беды.

— Ты мне угрожаешь? — голос дяди Лёни был холодным, как лед, но его пальцы сжали край стола так, что побелели костяшки. — В моём доме?

Кузнец вскочил, опрокинув стул, который с грохотом рухнул на пол. Его рука метнулась к пистолету «ТТ» на столе. В тот же момент Борода вытащил револьвер, направив его на дядю Лёню, а Лис, с ножом в руке, шагнул к Саше, оскалившись, как зверь. Кузнец, сжимая пистолет, рявкнул:

— Сядь, Лёня, или твоя башка будет на стене! И твои пацаны лягут следом!

Саша замер, его сердце билось так громко, что заглушало все. Ужас накрыл его, как цунами, кровь стучала в висках. Он видел дуло пистолета, направленное на дядю Лёню, видел, как палец Кузнеца лег на спусковой крючок. Саша понял, что сейчас все закончится — кровью, смертью, концом всего.

В этот момент инстинкт пересилил страх. Адреналин, ярость и отчаяние смешались в один горящий ком. Саша, не думая, рванулся к столу, схватив «ТТ», который Кузнец на миг оставил без внимания, увлеченный угрозами.

— Белый, убери пистолет! — крикнул дядя Лёня. Теперь он боялся за своего подопечного. Леонид не знал, что Белов умел стрелять и думал, что он сильно рискует.

Руки Белого дрожали, как осиновый лист, но он направил пистолет на Кузнеца, его голос, сорванный и хриплый, вырвался из горла:

— Брось пушку, сейчас же!

Кузнец обернулся, его глаза расширились от удивления, но тут же сузились в злобной усмешке.

— Щенок, ты что творишь? — прорычал он, поднимая свой пистолет. — Да я тебя…

Саша не дал ему договорить. Тревожность затмила разум, он видел только дуло, нацеленное на дядю Лёню, и чувствовал, что времени нет. Его палец дернулся на спусковом крючке, и выстрел разорвал тишину, как гром.

Кузнец схватился за грудь. Его глаза округлились от шока и непонимания. Кровь хлынула на потёртую клеёнку, а тело рухнуло на грязный линолеум с глухим стуком. Он стал будто гвоздём, который вбили в гроб спокойной жизни Саши. Пистолет выпал из его руки, звякнув о пол. Борода и Лис замерли, их лица побелели, оружие в их руках дрогнуло. Дядя Лёня медленно встал. Его взгляд был холодным, как зимняя ночь, но в нём мелькнуло уважение.

— Бросайте оружие, — сказал дядя Лёня Бороде и Лису, его голос резал, как сталь. — Теперь без Кузнеца будете говорить. Назовите стрелка, или следующие — вы.

Борода, дрожа, опустил револьвер, Лис бросил нож на пол, его зажигалка звякнула рядом. Они кивнули, понимая, что бой проигран. Дядя Лёня жестом велел им унести тело Кузнеца, и те, не поднимая глаз, потащили его в темный угол переулка, где тени поглотили кровавый след.

Саша стоял, все еще сжимая «ТТ», его руки тряслись, а лицо было белым, как мел. Он смотрел на кровь, растекающуюся по линолеуму, на темное пятно, которое казалось живым, пульсирующим. Ужас сменился пустотой, как будто часть его души вырвали с корнем. Он не хотел убивать, но сделал это, чтобы спасти дядю Лёню и себя. Вина накатывала, как прилив, заливая его мысли.

Вот теперь он точно уголовник и преступник. Его руки по локоть в крови, замарались грязью. Цепочку лжи уже невозможно остановить. Сашка, который мечтал о вулканах, собачке и жениться на Ксении, умер. Он убил не только Кузнеца, но и добрую свою душу. На его месте стал рождаться Александр Белов, Белый, как окрестил его дядя Лёня. Белов видел перед глазами Ксюшу — ее кудри, ее смех в Сочи, — и боль пронзила его, как нож: он знал, что теперь он не тот парень, которого она любила.

Белов посмотрел на свой свитер, испачканный кровью убитого и понимал, что точно также он испачкался в грязи криминала. Такая же теперь его душа. Однако он стал чувствовать что-то мелкое, только зарождающееся. Ощущение собственной силы. Он владел оружием, а значит, и ситуацией. Ему это нравилось.

Дядя Лёня подошёл к нему. Его тяжелая рука по-отечески легла на плечо Саши, словно якорь. Его взгляд был суровым, но в нем читалось признание.

— Молодец, сынок, — сказал он тихо. — Теперь ты свой. По-настоящему.

Саша кивнул, но его глаза были пустыми, как выбитые окна хрущёвки. Он положил пистолет на стол. Его пальцы онемели, словно отказываясь подчиняться. Как раньше уже не будет.

Как раньше уже точно не будет.

Никогда.

— Я убил… — произнёс Белов, будто закрепляя факт у себя в памяти. Дядя Лёня кивнул, предполагая, что испытывает сейчас его подопечный.

— Пойдём, поговорим, — дядя Лёня вывел Сашу на улицу. Старая лавочка приняла их. На детской площадке играли дети. Саша смотрел на них и завидовал их беззаботности.

— Я понимаю, что ты испытываешь шок, Сань, — начал говорить дядя Лёня. — То, что произошло с тобой, ломает людей, — он подбирал эвфемизмы, боясь, что люди на улице могут услышать лишнее. — Но Сань, такое время сейчас, когда мораль переворачивается и то, что раньше было омерзительным и неправильным, становится нормальным.

— Убивать нормально?.. — переспросил Белов, в ответ получая только кивок. Дядя Лёня выпрямил спину.

— Я знаю, что тебя это пугает. Первое время это будет сильно пугать. Но со временем, ты втянешься. Я бы не взял тебя в движение, если бы видел, что ты не можешь его осилить. Космос мне много рассказывал, когда рекомендовал твою кандидатуру. Служба в погранвойсках, на границе с Афганистаном, попытки поступить в университет. Ты обладаешь незаурядными тактическими способностями, эмоционально стабилен. Ты сможешь добиться многого, если захочешь.

— У меня нет выбора, — напомнил Белов как бы с упрёком. Дядя Лёня вновь кивнул.

— Но пойми, что сейчас по-другому выжить нельзя. Хочешь батрачить на заводе за три копейки? Что тебе даст твой институт? Корочку? Хорошо, ты покажешь эту корочку маме, она порадуется, что сы́ночка молодец, покажет диплом своим подругам и знакомым.

— У мамы только сестра.

— Хорошо, сестре, — поправил себя Леонид. — Потом этот диплом будет лежать на антресоли, если не займёт место подставки для чая. Потому что сейчас сильнее не тот, кто обладает знаниями, а тот, у кого есть сила, власть и деньги. Я благодаря своим делам смог маму вылечить, сестре обеспечить достойное существование. И у тебя тоже откроются возможности. Ты жить сможешь нормально, не жрать гречку с молоком, а то, что тебе хочется.

Саша слушал то, что говорит дядя Лёня и понимал, что его речь подтверждает те мысли, которые закрадывались в его голову с самого начала криминальной истории. Он видел, как живут бандиты, что они за полчаса делают десять зарплат, например, отца дяди Вити.

— Я тебе это объясняю, потому что ты мне как сын стал. Я ни к кому особо не привязываюсь, потому что эти люди могут лежать в канаве с простреленной бошкой, но ты мне реально стал как сын. Я хочу тебе показать, как реально дела обстоят.

— Неужели нельзя пробиться без нарушений закона? — спрашивал Саша с испугом.

— Нельзя, Саня! Вернее, можно, но жить в нищете. Поэтому не переживай по поводу того, что случилось. Ты поступил достойно, — дядя Лёня встал и ушёл куда-то вдаль, оставляя Сашу наедине с правдой. Хотя, было ли это правдой? Это возмутительное оправдание человеческих слабостей, пороков и выпиющих вещей.

На следующий день Саша Белов узнал, что дядя Лёня был убит родственниками Кузнеца. Они не поверили в легенду о том, что какой-то Сашка мог справиться с столь опасным врагом — весь криминальный свет Москвы стал думать на Леонида. За его голову запросили высокие цены, и приказ был исполнен быстро. Саша стал чувствовать пустоту, будто потерял что-то ценное. Но ему некогда было распыляться и прожить эту боль: все дела дяди Лёни рухнули на его плечи, и с этим наследством нужно было разбираться.

Так зародилась бригада Александра Белова, или, как его окрестил дядя Лёня с лёгкой подачи, — Саши Белого…

***

Ксюша начинала вовсю погружаться в поступление в театральный. Она обкатала всю Москву, отстояла колоссальные очереди, чтобы просто отдать документы в приёмные комиссии. Полянская чувствовала: начинался новый, волнительный этап её жизни. Сейчас решалось всё: зря ли она бросила всё ради мечты или всё случится?

Девушка спрашивала у строгих тётенек в приёмке, каковы её шансы. Они только качали головами и говорили:

— Вот будут прослушивания — сама поймёшь.

Прослушивания… Ксюша готовилась к ним отчаянно, вкладывая всю себя. Уже алкаш Валера мог наизусть продекламировать монолог Татьяны, басню «Мартышка и Очки», отрывок из «Обломова» Ольги Ильинской. Ксюше казалось, что этого мало, и она пролистывала все книги в библиотеке, находя дополнительные отрывки, расширяя программу. Уже к апрелю у Ксюши было три прозы, стихотворения и басни. Полянская переживала, что даже этого было мало, потому что у неё не было наставника, который мог направить её в правильное русло. Сколько она слышала, многие абитуриенты занимались с педагогами. Ксюша тоже хотела, но узнав расценки, горько усмехнулась. Девочка, живущая в углу коммуналки, доедающая остатки еды с работы, не могла себе позволить такой роскоши.

Порой Ксюше казалось, что вся эта затея — абсолютный бред. Она опозорится на прослушиваниях, и поймёт, что никакая она не актриса. Но она тут же одёргивала себя: она должна попробовать! Если она сдастся, то не простит себя за то, что отдала свою возможность. Хотя бы попытаться…

Полянскую ещё пугало то, что она могла подать документы только в один институт. То есть это буквально ставка на zero! Либо пан, либо пропан — шанс только один. Ксюша сначала хотела податься в «щепку», так как ей казалось, что там попроще, но ей там не понравилось. Атмосфера была вовсе не её, и она даже не дошла до приёмной комиссии. Вышла на улицу и стала думать.

Всю жизнь её тянуло во ВГИК. Она мечтала попасть туда. Но также туда стремятся попасть большинство абитуриентов, то есть шансы мизерные. С другой стороны, чем она хуже? Почему она не справится? И Ксюша решилась. Доехала до «Ботанического сада», а там на автобусе.

Сейчас Ксюша Полянская, спустя почти год выживания в чужом городе без связей и денег, стояла перед зданием ВГИКа на улице Вильгельма Пика. Её сердце колотилось, а в руках дрожала тонкая папка с документами — ее пропуск в мечту стать актрисой. Год в Москве закалил ее: работа уборщицей, ночи в коммуналке, репетиции монологов перед треснутым зеркалом — все вело к этому дню. Но теперь, стоя у порога, она чувствовала, как надежда борется с тревогой, а вера в себя — с боязнью провала.

Здание ВГИКа, серое, с колоннами и облупившейся штукатуркой, выглядело величественно, но слегка обшарпанным, как и многое в Москве того времени. Над входом висела табличка, выцветшая от солнца, а вокруг толпились абитуриенты — молодые парни и девушки с папками, листками и нервными улыбками. Кто-то повторял стихи, шепча под нос, кто-то курил, прислонившись к стене, а кто-то громко смеялся, скрывая волнение. Воздух пах пылью, табаком и цветущими липами, росшими вдоль улицы. Из открытых окон доносились обрывки разговоров и чей-то голос, отрабатывающий монолог.

Ксюша, в скромном платье, которое она заштопала накануне, стояла чуть в стороне, прижимая к груди папку из серого картона. Ее кудри, убранные в аккуратный хвост, слегка растрепались от ветра, а лицо, без косметики, выглядело бледнее обычного. В папке лежали ее документы: аттестат из сочинской школы, справка о прописке (которую она с трудом добыла через знакомых в коммуналке), анкета, две фотографии 3×4 и листок с перечнем монологов, которые она готовила для экзаменов. Год назад она сбежала из Сочи, порвав с семьей, ради этой мечты, и теперь каждый шаг к приемной комиссии казался шагом в пропасть.

Ксюша перечитывала анкету в десятый раз, проверяя, все ли заполнено правильно, хотя знала, что ошибок нет. А что, если ее не примут? Что, если все жертвы — голодные дни, ночи в коммуналке, одиночество — окажутся напрасными? Она вспоминала, как в театральном кружке Дома культуры ее хвалили за монолог Нины из «Чайки», как Лена, подруга из Литинститута, уверяла, что у нее есть талант. Эти воспоминания придавали решимость, но не заглушали сомнения.

Она глубоко вдохнула, поправляя платье, и шагнула к входу, где висело объявление о приеме документов. Очередь двигалась медленно, и Ксюша наблюдала за другими абитуриентами: девушка с длинной косой нервно теребила листок со стихами, парень в потрепанном пиджаке громко шутил, но его руки дрожали. Ксюша чувствовала себя одной из них — такой же приезжей, без связей, без богатых родителей, но с мечтой, которая горела ярче страха. Её платье выглядело беднее, чем у других, а руки, огрубевшие от работы в кафе, выдавали ее происхождение.

Когда подошла её очередь, Ксюша вошла в кабинет приемной комиссии. Комната была тесной, с деревянным столом, заваленным бумагами, и двумя женщинами средних лет, сидевшими за ним. Одна, в строгом костюме, с усталым лицом, листала папки. Другая, с добродушной улыбкой, но цепким взглядом, принимала документы. На стене висел портрет Станиславского, и Ксюша, взглянув на него, почувствовала, как вдохновение на миг пересилило тревогу.

— Фамилия? — спросила женщина в костюме, не поднимая глаз.

— Полянская Ксения, — ответила Ксюша, стараясь держать голос ровным, хотя он дрожал. Она протянула папку. Её пальцы слегка вспотели, оставляя влажный след на картоне.

Женщина с улыбкой взяла документы, бегло просмотрела их, проверяя наличие всех справок. Ксюша стояла, затаив дыхание, чувствуя, как напряжение сковывает тело. Она боялась, что что-то не так: вдруг справка о прописке вызовет вопросы? Вдруг ее аттестат с тройкой по математике покажется недостаточным? Но женщина лишь кивнула, ставя штамп на анкете.

— Монологи подготовили? — спросила она, взглянув на Ксюшу поверх очков.

— Да, — кивнула Ксюша, ее голос стал увереннее. — Нина из «Чайки» Чехова, Лиза из «Дворянского гнезда» Тургенева и стихотворение Ахматовой. Ещё Пушкин. И «Обломов», на всякий случай.

— Хорошо, — женщина записала что-то в журнал. — Экзамены начнутся через неделю. Готовьтесь, конкуренция большая.

Ксюша кивнула, чувствуя, как облегчение теплой волной разливается по телу. Она вышла из кабинета, сжимая в руке квиток о приеме документов. На улице, под липами, она остановилась, вдохнув горячий воздух. Радость охватила ее: она сделала первый шаг, она здесь, во ВГИКе, несмотря на все. Тоска по Саше, чье отсутствие стало тяжелой раной, вспыхнула с новой силой — она хотела бы поделиться с ним этим моментом, но он исчез, и слухи о его розыске только усиливали боль.

Ксюша вернулась в коммуналку в Измайлово, где её ждал крохотный закуток за занавеской. Она сидела на койке, перечитывая свои заметки по монологам, и чувствовала, как решимость растет. Год в Москве научил ее выживать, но теперь она боролась не только за еду и крышу над головой, но и за мечту. Она вспоминала слова Зинаиды Петровны, своей хозяйки: «Девка, если у тебя дух есть, никто тебя не сломает». Эти слова, грубые, но искренние, давали силу.

Ксюша знала, что экзамены будут тяжелыми: ей придется соревноваться с сотнями других, многие из которых лучше подготовлены, с репетиторами и связями. Но вера в себя, подпитанная годом борьбы, не угасала. Она представляла себя на сцене, в свете софитов, и это видение заглушало страх. Даже тоска по Саше, которая жгла сердце, становилась частью ее силы — она направляла эту боль в свои монологи, делая их глубже, живее.

Ксюша хотела бы вычеркнуть Сашу и стать свободной от своей любви, ведь стать женой бандита не входило в её планы. Но не получалось. Сердце до сих пор хранило жаркую, как сочинское солнце, любовь. Память сохраняла обрывки их встреч, которых было так много за жалкий месяц. Но так мало для Ксюши.

Если бы она знала, что провожание на вокзале — их финальная точка, без компромиссов и поблажек, то она бы крепче сжала Сашу в своих хрупких руках и сказала бы, что любит.

Чтобы финал был ярче.

***

Саша Белый чувствовал себя в криминальном мире, как свой. Потому что Александр Белов был убит и его тело валялось где-то в обломках спокойной жизни.

Он моментально сколотил свою группировку, в которую вошли самые преданные друзья: Космос, Витя, Фил. Валеру пришлось немного уговаривать, но всё же получилось.

Бригада Белого имела долю в авторынке, нескольких мелких бизнесах. Но этого было мало, чтобы Саша чувствовал себя комфортно. Он рвался к власти, к вершине опасных гор — и плевать было, что ждало его там. Он был амбициозен и не сомневался, что он справится со всем.

Но изменения коснулись не только уклада жизни Белого. Он стал по-другому одеваться, зализывать волосы назад. Курил только «Мальборо», пил только элитный алкоголь. Говорил мало, но дерзко. Речь стала более грубой, дерзкой: если его не устраивало предложение друга, он мог съязвить и сказать:

— Ты чё, мне будешь указывать, как делать?!

И наконец, поведение также изменилось. Белый больше не был стеснительным, скромным мальчиком из 1989. Он стал зависать в стрип-клубах, барах, частенько с Пчёлкиным на пару. О Ксюше он даже не вспомнил, ни разу. Пытался найти её с помощью своих людей, но они сказали, что не видели её — правильно, Ксюша даже не имела прописки в Москве. Белый запретил друзьям говорить о Ксюше и сам старался блокировать мысли о ней. Возможно, это была попытка забыть тот момент, когда он был поистине счастлив, ведь ему не суждено было повториться. Александр имел мимолётные связи с разными женщинами, потом даже не мог вспомнить их имён.

В тот вечер Космос, с привычной ухмылкой, травил байку про недавнюю сделку, Витя хохотал, хлопая себя по колену, но Фил, сидевший у окна с сигаретой, был непривычно молчалив. Его худое лицо, обычно спокойное, было напряжённым, а пальцы нервно теребили зажигалку. Он смотрел на Сашу, и в его взгляде читалась смесь жалости и раздражения. Друзья знали о Ксюше, о её любви к Саше. Они молчали о Сашиных похождениях, не желая лезть в его жизнь, но Фил, всегда прямолинейный, не выдержал.

Он затушил сигарету в переполненной пепельнице, его движения были резкими, и, глядя прямо на Сашу, бросил:

— Да, Саш. Интересная у тебя любовь. Любишь одну, а трахаешься с другими.

Комната замерла. Космос поперхнулся пивом, его ухмылка исчезла, Витя замолчал, уставившись в стол. Саша, сидевший с бутылкой в руке, почувствовал, как ярость вспыхнула в груди, словно искра. Его лицо побагровело, вены на шее вздулись, а кулаки сжали бутылку так, что стекло чуть не треснуло. Стыд, острый, как нож, пронзил его. Его ноздри раздулись, дыхание стало рваным, как будто воздух застрял в горле. Он вскочил, опрокинув стул, который с грохотом упал на деревянный пол, и развернулся к Филу.

— Не тебе решать! — рявкнул он, его голос дрожал от злости и боли. — Я мужик, мне нужно это!..

Фил не отступил. Его худое тело напряглось, он встал, отбросив зажигалку на стол. Его глаза, обычно спокойные, теперь сверкали возмущением, но в них мелькала жалость — не к Саше, а к Ксюше, чьё лицо он видел прошлым летом, когда она смотрела на Сашу, как на свет в окне.

— Ты считаешь себя лучше Елисеевой? — отрезал Фил, его голос был холодным, но в нем чувствовалась горечь. Он шагнул ближе, не отводя взгляда. — Она также говорила, что два года это много. Помнишь, как тебе было больно? Также будет и Ксюше. Она заслужила эту боль?

Саша замер, его кулаки разжались, бутылка с глухим стуком упала на пол, пиво растеклось по доскам. Боль, которую он так старательно заглушал, накрыла его, как волна. Он вспомнил Елисееву, её предательство, как она ушла, оставив его с пустотой в груди. А теперь Ксюша — ее кудри, ее смех, ее вера в него — стала такой же раной. Признать правоту Фила означало признать, что он стал тем, кого ненавидел.

— А что мне ещё делать?! — крикнул он, его голос сорвался, эхом отразившись от стен. Он шагнул к Филу, его пальцы сжались в кулаки, готовые ударить. — Жить всю жизнь в ожидании?! Её нет в Москве — значит, она в Сочи! Я не могу жить на два города, у меня тут дела!

Фил не отступил, хотя его лицо побледнело. Он поднял руки, но не в защите, а в жесте, полном разочарования.

— Дела? — его голос стал тише, но резал, как бритва. — Стволы таскаешь, баб меняешь, а Ксюша что? Она тебя любит, а ты… — он замолчал, покачав головой. — Ты не мужик, ты — трус.

Саша вздрогнул, словно от пощечины. Он отвернулся, тяжело дыша, его плечи дрожали. Космос, до этого молчавший, встал, его рука легла на плечо Саши, но тот дернулся, отталкивая друга.

— Хватит, Фил, — тихо сказал Космос, его голос был хриплым, но в нем чувствовалась неловкость. — Сань, он не прав, но… может, подумай… Ксюша тебя любит, и ты её…

Саша молчал, его взгляд упал на пол, где лужа пива отражала тусклый свет лампы. Страдания по Ксюше, которые он так старательно загонял вглубь, вырвались наружу. Он вспомнил ее глаза, ее голос, ее тепло, и боль стала невыносимой. Но он не мог вернуться, не теперь, когда его жизнь — это рэкет и пистолеты. Он хотел быть с ней, но не знал, как выбраться из того, во что влип.

— Я не трус, — наконец выдавил он, его голос был низким, почти шепотом. — Я знаю, что для Ксюши так будет лучше. Вы знаете, какая она порядочная девушка. У неё только начинается жизнь. А я бандит и моя жизнь полна опасностей. Я хочу отойти в сторону, чтобы она была счастлива. Пусть не со мной.

Фил покачал головой. Его лицо смягчилось, но разочарование осталось. Он поднял зажигалку, чиркнул ею и закурил, отворачиваясь к окну. Космос и Витя переглянулись, их молчание было тяжелым, как воздух в комнате.

Всё разрешилось самостоятельно, без вмешательства Саши.

Тогда он шёл вечером с девчонкой под рукой, счастливый, довольный. Она была очередной интрижкой на пару недель. Фигуристая, с большими формами — идеал для авторитета. Но его ошибкой было то, что он шёл мимо ВГИКа. Ксюша любила гулять вокруг него, подпитываясь энергией здания.

И вдруг её глаза увидели знакомый силуэт. Полянская вскочила, сжав сумку в руке. Протёрла глаза, ущипнула себя — не сон. Навстречу ей шёл Саша. Её Саша. Он выглядел иначе: холодный взгляд, дорогая кожаная куртка, уверенность, граничащая с наглостью. Ксюша замерла, чувствуя, как сердце сжимается от боли. Глупо было ожидать, что он ждал её целый год. Но то, что он перечеркнул всю их историю… И то, как он выглядел… Ксюша вглядывалась жадно, будто знакомилась заново. Белый был похож на парня с фильмов о бандитах, которые Ксюша тайком смотрела от родителей. Значит, тот розыск не был ошибкой.

Полянская стояла у стены, чувствуя, как в глазах начинало жечь, а в груди появлялся комок обиды и несказанных слов. Ей хотелось подойти к Саше, дать пощёчину, звонкую, как колокол, кричать, возмущаться, обвинять, злиться, топать ногами, схватить за нарощенные волосы ту потаскуху…

Но Ксюша не сделала ничего из этого списка. Она представила, как Саша начинает смеяться над ней — надменно, так жестоко. А потом обсуждает её истеричность с девчонкой. Нет! Отвратительно. Лучше удалиться с холодной уверенностью, а поплакать потом, в углу в коммуналке. Будет момент, когда всё перевернётся, и роль отвергнутой будет играть не Ксения Полянская. Пушкин же писал ровно об этом!

Поэтому Ксюша не подошла, не закатила сцен — просто ушла, но эта картина жгла её изнутри ещё долго.