Девушка под южным ветром

Правильно в народе говорят: беда никогда одна не приходит — Ксюша убедилась в этом в тот августовский день.

Она ехала на автобусе, глядя в окно, но даже не замечая пейзажи за стеклом. Взгляд был пустой: она смотрела сквозь деревья и постройки, не понимая, что видит. Голова была забита мыслями: как быть дальше и что делать? Вернее, ответы на эти вопросы были получены: как быть — сохранить в себе чувство любви к Саше, быть сильной и рваться к мечте; что делать — готовиться к вступительным во всю золотую пятёрку, учить отрывки, песню и разбираться в театре лучше Станиславского для коллоквиумов. План вполне себе понятный, но за этими пунктиками скрывалась целая тонна труда, который Ксюше надо было приложить для его реализации. Полянская обещала себе не плакать хотя бы здесь — люди стали бы коситься, спрашивать, что же случилось…

Когда автобус доехал до нужной точки, Ксюша вышла, направившись к дому. Она хотела одного: рухнуть на кровать в своей комнате и полежать, подумать, восстановиться после потрясения, но её планам, увы, не суждено было сбыться.

Уже на пороге её встретил разъярённый отец. От злости его лицо покраснело, точно спелый помидор, который продавали лучшие торговцы Сочи. Он сжимал дверной косяк с такой силой, что Ксюша бы не хотела оказаться на его месте.

— Ты долго врать нам собиралась?! — рявкнул он, с порога глядя на дочь. Его брови сошлись к переносице, образуя глубокую морщину, а дыхание было прямо-таки нешуточно тяжёлым. Словно у зверя перед прыжком. — Думаешь, мы слепые? Думаешь, не видим, во что ты превращаешься?

Ксюша замерла — сердце внутри заколотилось так, будто хотело вырваться из груди. Она пожалела, что вернулась домой, но бежать было некуда. Сумка соскользнула с плеча, повиснув на локте.

— О чём врать? — выдавила она, стараясь звучать спокойно, но голос начал предательски дрожать.

Отец шагнул ближе — всего какая-то доля секунды — его рука взлетела и Ксюша инстинктивно втянула голову, ожидая подзатыльника. Он не ударил, но его палец угрожающе ткнул в её сторону.

— Посмотри на неё! — прошипел он, оглядывая её яркий сарафан и распущенные кудри. — Вся разукрашена, как… как интердевочка из порта! Позорница! Ещё и врёт, будто ничего не знает! — он передразнил её, блеющим голосом: — «О тём влять?» Лучше признайся сейчас, пока не поздно!

Ксюша застыла, сжимая крючок так, что металл впился в ладонь. Губы дрожали, сдерживая поток оправданий. Голова на адреналине готовила тысячи вариантов спасения. Самое противное, что Полянская даже предположить не могла, что именно узнала семья: про связь с Беловым или про поступление в театральный?.. Ксюша провела логические цепочки и поняла, что, скорее всего, второе. Единственное, как они могли бы узнать про её потерю невинности — от Саши или его друзей, но это за гранью здравого смысла. Или, если бы осталась какая-то улика, — но они оба были осторожнее некуда.

— Да, я врала. Я не поступаю в пед, я поступаю в театральный. На актрису театра и кино.

— Театральный?! — заорал он, хлопнув ладонью по стене так, что зеркало в прихожей задрожало. — Да какой тебе театральный?! Ты ж играть не умеешь! Будешь на копейки жить, по подворотням шататься? Спать с режиссёрами за роли, как эти… эти девки с панели?!

— Неправда! — Ксюша швырнула пальто на пол и её голос сорвался на крик. — Я не беспринципная! Я добьюсь всего сама! У меня есть талант, есть упорство! Не хочу я на ваш педагогический — я детей терпеть не могу!

Мать опустилась в кресло и закрыла глаза, положив на лоб полотенце с прохладной водой — её лицо было точь-в-точь таким же, как у мученицы на иконе. Отец, однако, не унимался, шагнув к Ксюше так близко, что она почувствовала смешанный запах табака и пота. У него ещё были силы на отчитывание:

— И ты лгала нам?! — прорычал он, тыча пальцем в её грудь. — Бессовестная дрянь! Мы нашли твои тетрадки, учебники по театральному! Думала, спрячешь? Думала, мы не догадаемся, что ты за нашей спиной вытворяешь?

Ксюша почувствовала, как кровь приливает к лицу. Она больше не могла молчать. Хлопнув входной дверью, которую забыла закрыть, она шагнула к отцу — её глаза пылали.

— Да?! Тетрадки вы нашли?! — закричала она, а её голос звенел от ярости. — А мои годы, которые вы украли, вы нашли? Мою жизнь, которую вы зажали в свои дурацкие тиски?! — она передразнила мать, с едкой иронией: — «Ксюша, волосы должны быть заплетены, распущенные волосы — распущенная душа!»; «Ксюша, не носи яркую одежду!»; «Ксюша, не смей общаться с мальчиками!»; «Ксюша, сиди над стереометрией, пока не выучишь!»

Она сделала шаг вперед, её руки дрожали, но голос становился громче, выплескивая всё, что копилось годами.

— А я жить хочу, понимаете?! — она ткнула пальцем в себя, ее глаза блестели от слез, но она не давала им пролиться. — Я хочу не просрать свою молодость, как вы! На нелюбимой работе, без друзей и без любимого человека! Без всего, что делает жизнь настоящей!

Мать, наконец, открыла глаза — её губы задрожали и она вскочила с кресла. Полотенце, находившееся в её руках, упало на пол.

— Какие тебе мужчины?! — выкрикнула она, её голос был полон ужаса. — Ты что несешь, бесстыжая? Тебе восемнадцать, а ты уже про мужчин?!

И Ксюша поняла: настало время для последнего удара. Её маленькая тайна, которая была как светлячок внутри, подкреплявшая её уверенность в себе, дававшая тысячу очков преимущества, должна была выйти наружу. Она всплеснула руками, будто в репризу, улыбнулась ехидно и произнесла:

— У меня всё было.

— Всё — это что? Ты про…

— Когда вы уехали, я привела домой парня, с которым я провела прекрасную ночь. Я больше не девочка. Довольны? Вы так сильно держали меня, что упустили прямо на глазах!

Мать ахнула — её рука прижалась к груди, будто она задыхалась. Отец побагровел ещё сильнее — его кулаки сжались и на мгновение Ксюше показалось, что он сейчас ударит, но он замер, глядя на неё глазами, расширившимися от шока.

— Что ты сказала? — прохрипел он. Его голос был низким, почти звериным. — Ты… ты посмела?! В нашем доме?! Под нашим носом?!

— Да, посмела! — Ксюша шагнула вперед. Несмотря на то, что её голос дрожал, она не отступала. — И знаете, что? Я не жалею! Впервые в жизни я почувствовала себя живой! Не вашей куклой, не послушной дочкой, а собой!

Мать рухнула обратно в кресло, её лицо побледнело, а глаза наполнились слезами. Она смотрела на Ксюшу, как на чужую.

— Ксения, — прошептала она, её голос был полон боли. — Как ты могла? Мы тебя растили, мы тебе всё дали… А ты… ты предала нас!

— Предала? — Ксюша почти рассмеялась, но смех был горьким, почти истерическим. — Это вы предали меня! Вы хотели, чтобы я стала копией вас — серой, безрадостной, без мечты! А я не хочу! Я уеду в Москву, поступлю во ВГИК, стану актрисой! И ничто — ни вы, ни ваши правила — меня не остановит!

Отец шагнул к ней, его рука снова поднялась, но Ксюша не дрогнула. Она смотрела ему в глаза, а её грудь вздымалась от тяжелого дыхания.

— Только попробуй, — сказала она тихо, но с такой силой, что отец замер. — Ударь меня — и я уйду прямо сейчас, и вы никогда меня больше не увидите.

Повисла тишина — тяжёлая, как августовская жара. Мать всхлипнула, закрыв лицо руками. Отец опустил руку, его плечи поникли, но в глазах всё ещё горел гнев.

— Убирайся, — наконец выдавил он, его голос был хриплым. — Если тебе так наплевать на нас, на наш дом, на всё, что мы для тебя сделали… Убирайся!

Ксюша почувствовала, как слёзы жгут глаза, но она не дала им пролиться. Она схватила сумку, бросила последний взгляд на родителей — на мать, уткнувшуюся в ладони, на отца, чьё лицо было смесью ярости и боли, — и шагнула к двери.

— Я уйду, — сказала она, и её голос был холодным, как море на рассвете. — Но не потому, что вы меня выгоняете. А потому, что я выбираю себя.

Дверь захлопнулась за ней, и громкий звук эхом разнёсся по подъезду. Ксюша вышла на улицу, где вечерний Сочи гудел голосами отдыхающих и шумом волн. Она сжала ремешок сумки, чувствуя, как сердце колотится от страха и свободы. Путь назад был закрыт, но впереди была Москва, ВГИК и жизнь, которую она собиралась построить сама.

***

Осенью 1989 года Саша учился в Горном. Будущая профессия вдохновляла его: все лекции Белов слушал внимательно, записывал, не пропуская ни единого слова. Правда, среди одногруппников не нашёл друзей, — но зачем они нужны, когда есть такая мощная поддержка в лице товарищей детства?

Он так старался, что ребята в шутку дразнили его «ботаником» и «учёным в молоке мочёным». Саша смеялся, тыкал в плечи, давал щелбаны, но не слишком противился. Он знал, что они шутят любя и, на самом деле, уважают его рвение к знаниям. Может, понимают, что ему нужна смена деятельности, чтобы совсем не впасть в хандру из-за отсутствия Ксюши.

Одним вечером Белов готовился к семинару и конспектировал учебник, когда в дверь позвонили. Он уже повернулся и собирался пойти открыть, но мама крикнула:

— Не вставай! Я сама разберусь.

Татьяна Николаевна, шаркая тапочками, медленно прошла к двери и посмотрела в глазок. Увидев, что на пороге стоял Космос, мама Саши безропотно впустила его внутрь квартиры.

— Сашка дома?

— Да, учится. А что-то случилось? — спросила Татьяна Николаевна, уже успев забеспокоиться. Космос засмеялся и приободрил её:

— Не, всё хорошо. Просто погулять хотел позвать.

— Ну это вы сами решайте, — покачала головой мама. — Саша не любит отрываться от домашнего задания.

Сквозь мутное окно сочился серый свет, падая на потрепанный ковер и стол, заваленный учебниками и пустыми бутылками из-под «Жигулёвского». Саша сидел на скрипучем стуле, листая конспект по геологии, но мысли его были далеко — в Сочи, с Ксюшей, чей смех всё ещё звенел в ушах. Космос лениво постучал костяшками по косяку двери, ведущей в комнату Сашки.

— Эй, вулканолог, — ухмыльнулся он. Его тёмные волосы торчали во все стороны, а в глазах мелькал хитрый прищур, который Саша знал слишком хорошо. Космос явно что-то задумал. — Сегодня у Валеры бой без правил, — сказал Холмогоров, понизив голос до шёпота, чтобы не услышала Татьяна Николаевна, хлопотавшая на кухне. Её шаги и звон посуды доносились через тонкую стену. — Надо поддержать. Не по-пацански будет, если он там один головы резать будет.

Саша отложил карандаш, нахмурившись. Он посмотрел на Космоса, пытаясь понять, шутит тот или нет.

— Какие ещё бои без правил? — спросил он, в его голосе сквозило раздражение. — Это ж опасно, вы чё?

Космос закатил глаза, затянулся сигаретой и выпустил дым в потолок, где желтела облупившаяся краска. Он подошел к столу, небрежно захлопнул Сашин учебник по рельефу Земли и бросил тетрадь на диван, будто ставя точку в споре.

— Саш, ну ё-моё… — протянул он, присаживаясь на край стола так, что тот жалобно скрипнул. — Мы забыли тебе сказать. Пока ты там поступал в свой институт, Валеру обследовали. Врачи сказали, что, если он дальше в боксе будет, жопа ему со здоровьем. Болезнь Паркинсона типа…

Саша нахмурился сильнее, его пальцы нервно постучали по подлокотнику стула. Он чувствовал, как внутри растет неприятное, склизкое ощущение — словно пиявка присосалась к груди. Валера, их Фил, всегда был крепким, как скала, но даже скалы трескаются.

— А бои без правил, значит, лучше влияют, да? — саркастично бросил Саша, скрестив руки. Его голос был резким, но в нем чувствовалась тревога. Он откинулся на спинку стула, глядя на Космоса с недоверием.

Космос пожал плечами, туша сигарету в переполненной пепельнице. Он наклонился ближе, его глаза блестели озорством, но в голосе появилась серьезность.

— Ну я не врач, Сань, не мне тебе объяснять, — сказал он, постучав пальцем по виску. — Валера складно все расписал: мол, там меньше ударов в голову, больше свободы, больше денег. Он знает, что делает. Но без нас ему будет хреново. Ты должен пойти, — он сделал паузу, ухмыльнувшись. — Потом разберёшься со своим рельефом Земли, геолог.

Космос хлопнул по столу, будто ставя точку, и встал, потянувшись так, что его суставы хрустнули. Саша смотрел на закрытый учебник, чувствуя, как внутри ворочается что-то тяжелое. Он знал, что Космос не отступит, а Валера, их молчаливый и справедливый Фил, никогда не просил о помощи напрямую. Но это чувство — липкое, тревожное — не отпускало. Словно жизнь готовила поворот, который не сулил ничего хорошего.

— Ну ладно, пошли… — наконец выдавил Саша, вставая со стула. Он бросил взгляд на свои конспекты, словно прощаясь с ними, и натянул старую куртку. Космос хлопнул его по плечу, широко улыбаясь, но Белов не ответил на улыбку. Он чувствовал, что этот вечер изменит все, и не в лучшую сторону. Шагнув за Холмогоровым в холодный московский вечер, он невольно сжал кулаки, будто готовясь к чему-то неизбежному.

***

Октябрьский вечер был холодным и сырым, но в заброшенном складе на окраине города, где проходил подпольный бой без правил, воздух был густым от жары, пота и табачного дыма. Пол, засыпанный опилками, пропитался запахом пива и крови. Вокруг импровизированного ринга — просто огороженного канатами пространства — толпились десятки людей: работяги в засаленных куртках, парни с бандитскими повадками и несколько подозрительно ухоженных типов в кожаных пиджаках. Над толпой гудел гомон, крики, смех, а в углу, за шатким деревянным столом, толстяк с потным лбом принимал ставки, шурша мятыми рублями и записывая имена в потрепанную тетрадь.

Саша Белов, Космос и Витя протиснулись через толпу, пробираясь ближе к рингу. Саша, в старой армейской куртке, чувствовал, как липкое чувство тревоги, зародившееся ещё дома, сжимает грудь. Космос, с его вечной ухмылкой, хлопал по плечам знакомых, перебрасываясь шутками, но его взгляд то и дело возвращался к рингу. Витя, в расстёгнутой рубашке, уже успел подмигнуть какой-то девице в толпе и теперь держал в руке бутылку пива, небрежно покачивая ею.

— Валера там, вон, разминается, — Космос кивнул в сторону угла, где Фил готовился к бою. Он молча обматывал кулаки бинтами. Его лицо было сосредоточенным, но в глазах мелькала усталость — следствие месяцев тренировок и врачебных предупреждений о здоровье. Саша поймал его взгляд, и Валера коротко кивнул, без улыбки, но с теплом, которое говорило: «Спасибо, что пришел».

— Чё, Сань, поставим на нашего? — Витя ткнул Сашу локтем, ухмыляясь. — Я уже кинул полтинник на Валерку. Он этого лоха в первом раунде уложит.

— Не начинай, — буркнул Саша, скрестив руки. Он смотрел на толпу, на парня, который выкрикивал коэффициенты, и чувствовал, как внутри нарастает беспокойство. — Это не игрушки, Вить. Если Валеру покалечат, что тогда?

Космос закатил глаза, затянувшись сигаретой, которую вытащил из мятой пачки «Явы».

— Сань, не ной, — сказал он, выпуская дым в сторону. — Валера знает, что делает. Он не первый раз в этом дерьме. А мы тут, чтобы орать погромче и пугать его соперника.

Белов был обескуражен творящимся вокруг хаосом. Адреналин и азарт, исходивший от каждого, отключил голову. Саша оглядывался по сторонам, привыкая к новой обстановке, которая напоминала клетку с тиграми в зоопарке. Он настолько погрузился в свои мысли, что не заметил, как врезался в парня. У него были выбриты виски, выбит зуб, а тело всё в татуировках.

— Слышь, смотри, куда прёшь! — грубо крикнул он. Саша хотел ответить, но из-за большого скопления людей его жестикуляция привела к тому, что у парня упала бутылка пива. Она разбилась вдребезги. Мужчина поднял разъярённые глаза и сказал:

— Ты чё, блять, вообще берега попутал?! Ты знаешь, кто я?!

— Слышь, ты за базаром следи! — выкрикнул Саша в ответ, не желая проглатывать обиду. Космос оттащил Сашу в сторону, как щенка и стал отчитывать:

— Саша, реально, успокойся. Это очень влиятельный парень, он контролирует все рынки Бирюлёво. Кличка Крот — он потому что так от мусоров прячется…

— Да хоть Морж! Я не собираюсь так просто принимать его наезды, я чё, лох, что ли?

— Будь лохом, зато живым, Саша. Крот неделю назад парня замочил, который просто тачку неправильно поставил. Он больной вообще. Так что лучше не высовывайся.

Саша не ответил, но его взгляд метнулся к рингу, где уже началась суета. Противник Валеры, здоровый парень по кличке «Меченый», вышел на ринг, размахивая руками, чтобы разогреть толпу. Его лицо, покрытое шрамами, и наглый взгляд не внушали доверия. Толпа взревела, кто-то кидал деньги букмекеру, крича: «Ставлю на Меченого, сто рублей!» Саша заметил, как несколько типов в углу перешептываются, поглядывая на Валеру, и это только усилило его тревогу.

Бой начался внезапно, без объявлений и церемоний. Валера, в старых спортивных штанах и без рубашки, двигался легко, но расчётливо, его кулаки были сжаты, глаза прищурены. Меченый, тяжелее и медлительнее, бросился вперед, нанося беспорядочные удары. Толпа взвыла, подбадривая то одного, то другого. Космос орал, сложив руки рупором: «Валера, мочи его! В челюсть, в челюсть!» Витя, подхватив азарт, свистел и хлопал, разливая пиво на соседей.

Саша стоял молча, его пальцы нервно сжимали край куртки. Валера увернулся от очередного удара противника, ответив быстрым хуком в бок. Тот зарычал, но пошатнулся, и толпа взорвалась криками. Но вдруг Саша заметил, как Крот, отступая, сунул руку в карман брюк. Блеск металла — нож. Саша дёрнулся вперед, но Пчёлкин опередил его, заметив то же самое.

— Сань, держи! — крикнул Космос, проталкиваясь через толпу. В этот момент Крот бросился на Валеру, но кто-то в толпе — то ли из паники, то ли намеренно — толкнул его, и удар пришелся мимо.

Суматоха нарастала, люди кричали, кто-то опрокинул стол для ставок, и рубли разлетелись по полу. В этой неразберихе Космос выхватил пистолет у стоящего рядом бандита, но он выпал из рук.

И вдруг… Грянул выстрел — резкий и оглушительный, и Крот рухнул на опилки, схватившись за грудь.

Толпа замерла на секунду, а затем началась паника. Люди бросились к выходам, опрокидывая друг друга, букмекер сгребал деньги в сумку, а Валера, ошеломлённый, стоял на ринге, глядя на тело Крота. Саша, Космос и Витя переглянулись, понимая, что всё пошло не по плану.

— Валера, сматываемся! — рявкнул Космос, хватая друга за руку. Саша, чувствуя, как адреналин бьет в виски, бросился за ними, но в толпе кто-то крикнул: «Это Белов! Он завалил Крота!» Саша обернулся, не веря своим ушам, но чей-то злобный взгляд из толпы подтвердил: слух уже пошёл.

Они выскочили из склада в холодную ночь, пробираясь через темные переулки. Саша, тяжело дыша, чувствовал, как сердце колотится от ужаса. Он не сделал ничего, но знал, что теперь его жизнь не будет прежней. Космос, сжимая его плечо, шепнул:

— Сань, не трынди никому. Мы разберемся. Главное — валить отсюда.

Витя, с бутылкой в руке, нервно рассмеялся, но его глаза были полны страха.

— Ну, Валер, ты дал жару, — выдавил он, но никто не ответил. Валера молчал, его лицо было бледным, а кулаки все еще сжаты.

Саша оглянулся на склад, где уже слышались сирены. Он знал, что этот бой стал не просто поддержкой друга, а точкой невозврата. И где-то в глубине души он подумал о Ксюше, о том, как далеко она теперь, и как эта ночь отрежет его от той жизни, которую он хотел с ней разделить.

***

Ксюша вышла из дома с пониманием того, что она теперь лицо без определённого места жительства. Помимо квартиры родителей, у неё не было места, куда она могла прийти и пожить. Пока она ночевала у подруги, Ани, — её отец уехал в ГДР на две недели и она предложила жить у неё. Но Полянская отказалась: быть нахлебницей ей было стыдно. Аня упрашивала, предлагала жильё за помощь по быту, но Ксюша стояла на своём. Она хотела добиться всего сама, голодать, но зато не зависеть ни от кого.

То утро было душным, и в маленькой комнате Ксюши, пропахшей морем и старым деревом, солнечные лучи пробивались сквозь тонкие занавески, рисуя полосы на выцветшем пледе. Ксюша, еще не проснувшись толком, лежала на узкой кровати. Кудри разметались по подушке, а веки тяжело поднимались. Вчерашняя ссора с родителями — крики, обвинения, её собственные слова, брошенные как граната эхом звучали в голове. Она чувствовала себя разбитой, но в груди горел упрямый огонек свободы, смешанный с тревогой.

Громкий стук по тумбочке заставил ее вздрогнуть. Ксюша приподнялась на локтях, протирая глаза, и увидела Аню — подругу детства. На тумбочке лежал билет на поезд до Москвы, небрежно брошенный, но аккуратно выправленный, словно Аня хотела, чтобы он выглядел значимым.

— Ты можешь сопротивляться сколько угодно, — сказала Аня, её голос был холодным, но в нем сквозила усталость, будто она всю ночь спорила с родителями за Ксюшу. — Но от этого ты не откажешься. В Москве можешь добиваться всего сама, раз ты так хочешь, но доедешь ты в безопасности.

Ксюша замерла, глядя на билет. Ее сердце сжалось от смеси эмоций. Билет был пропуском в новую жизнь, в мечту о ВГИКе, о свободе, которую она так отчаянно хотела. Но тут же нахлынула тревога, острая, как игла: Москва была чужой, огромной, безжалостной. У нее не было там ни денег, ни знакомых, ни жилья — только листок с адресом Саши, который теперь казался хрупкой соломинкой.

Ксюша сглотнула, ее пальцы дрожали, когда она взяла билет. Она хотела сказать что-то резкое, но вместо этого лишь кивнула, пряча глаза, чтобы Аня не увидела, как они блестят от слёз.

— Спасибо, — прошептала она, и её голос дрогнул. Она встала, чувствуя, как ноги подкашиваются, и начала собирать вещи, избегая взгляда подружки. Полянская быстро собралась: в спешке, она взяла пару платьев (на прослушиваниях девушкам рекомендовалось отдать им предпочтение), немного денег, документы и тетрадки.

— Может, ещё останешься? — робко сказала Аня, смотря на Ксюшу. — У нас точно есть две недели.

— Нет. Я хочу начать новую жизнь. Птичке пора выпорхнуть из гнезда, — Ксюша улыбнулась шире, чтобы не показать ни тени сомнения. Их было очень много: жизнь менялась по щелчку пальца, так кардинально, как ещё ни разу не было у Полянской. Но вернуться к родителям было унизительно и страшно.

Девушки обнялись у двери. Аня погладила Ксюшу по плечам, приободряя. Она долго говорила о том, что верит в то, что та станет великой актрисой. Полянская обещала не подвести…

Вокзал — снова — тот самый, где Ксюша прощалась с Сашей. Теперь же здесь заканчивалось детство девушки. Она смотрела на пассажиров вокруг: все в компании кого-то близкого, а она совсем одна. Стало немного обидно, но Ксюша сжала кулаки и сказала себе мысленно: «Справишься.»

Минуты до отправления складывались в часы. Ксюша, чтобы не чувствовать волнения, достала книгу Станиславского и стала читать. Она настолько увлеклась, что не заметила, как поезд тронулся и ударилась головой, но эта боль была не так ощутима: девушка поняла, что пришла пора новой жизни.

Казанский вокзал оглушил Ксюшу гомоном толпы, запахом бензина и мокрого асфальта. В её кармане было всего несколько рублей, мятый листок с адресом Саши и чемодан с парой платьев, тетрадками и книгой по актерскому мастерству. Она чувствовала себя маленькой и потерянной, но отступать было некуда.

Ксюша направилась к адресу Саши, надеясь найти его, но дверь его квартиры была закрыта, а соседка, подозрительно оглядев её, буркнула, что «Беловы давно не появлялись»…

***

Соседка ошиблась. Беловых не было только неделю.

После того боя без правил, всё было относительно хорошо: Саша ходил на пары, мама занималась домом, хотела купить кактус в горшке, чтобы ухаживать за ним… Белов ещё задумывался о приобретении собаки. Ксюша ему много рассказывала о мастифах — и он обратил внимание на эту породу.

Однако, ни кактуса, ни собаки в их доме не появилось — только милиция с обыском. Люди в форме грянули, как гроза в начале мая. Без предупреждения, без какого-либо объяснения. Они, с суровыми лицами и тяжелыми ботинками, гремели по деревянному полу, оставляя грязные следы. Саша в это время был в Горном институте, склонившись над конспектами по геологии, не подозревая, что его жизнь рушится.

— Мой сын ничего не мог совершить, — Татьяна Николаевна опустилась на табуретку в кухне, закрыв почти седую голову руками. Её голос дрожал, повторяя эту фразу, как заученный текст, словно мантру, которой она пыталась убедить то ли себя, то ли бездушные машины исполнительной власти — сотрудников уголовного розыска. Она сидела, сгорбившись, в старом халате, её пальцы нервно теребили край скатерти, а глаза, полные страха за сына, метались по комнате.

— Да? Тогда почему все говорят, что он убил Смирнова? — старший лейтенант, коренастый мужчина с короткой стрижкой и холодным взглядом, стоял в дверном проеме, скрестив руки. Его фуражка чуть съехала набок, выдавая усталость после долгого дня.

— Какого ещё Смирнова?! — вскричала Татьяна Николаевна в отчаянии, вскинув голову. Ее голос сорвался, эхом отразившись от стен тесной кухни. — Нет у Сашки таких людей в окружении! Он и мухи не обижал, хороший мальчик! В армии служил, сейчас в Горном учится, отличник почти!..

— Вы знаете, убийцы ведь могут иметь красный диплом. Это не означает, что они не могут стать преступниками, — саркастично сказал сотрудник органов, положив свою широкую руку на плечо матери. Его тон был насмешливым, но в глазах мелькнула тень сочувствия, быстро подавленная профессиональной холодностью.

Обыск начался с методичной жестокостью, соответствуя строгим нормам Уголовно-процессуального кодекса РСФСР. Двое сотрудников, в форме с погонами младших лейтенантов, начали с прихожей, где перевернули вешалку, вытряхнув старый плащ и пальто Саши на пол. Они ощупывали карманы, проверяя швы, словно искали спрятанные улики.

В гостиной — другой милиционер, с усталым лицом и папиросой в зубах, выдвигал ящики серванта, высыпая на пол старые письма, фотографии и коробку с елочными игрушками. Хрусталь звенел, когда он небрежно отодвигал бокалы, а узорчатый ковёр был откинут в сторону, обнажая пыльный пол.

В комнате Саши — третий сотрудник, молодой и молчаливый, переворачивал матрас, простукивал стены, проверяя на наличие тайников, и перетряхивал книги, из которых выпадали закладки и листки с записями.

На лестничной площадке, пока шёл обыск, раздался шум. Космос поднимался по лестнице с пачкой сигарет, собираясь зайти к Беловым. Он не успел постучать, как двое милиционеров, стоявших у двери, перехватили его. Один из них, с квадратной челюстью и цепким взглядом, преградил путь.

— Гражданин, документы, — рявкнул он, протянув руку. Космос, с его привычной наглостью, ухмыльнулся, но достал паспорт, понимая, что спорить бессмысленно.

— А что за кипишь? — спросил он, прищурившись, но его голос был тише обычного.

— Обыск, — коротко ответил милиционер, листая паспорт. — Ты местный? Будешь понятым. Подпишешь протокол, если найдём что-то.

Космос напрягся — его глаза метнулись к двери квартиры Беловых. Он знал, что Саша в университете, но слухи о вчерашнем бое и убийстве Крота — того самого Смирнова — уже дошли и до него. Отказаться было нельзя: по статье понятые были обязательны при обыске, а сопротивление могло навлечь подозрения. Космос кивнул, пряча тревогу за привычной ухмылкой.

— Ладно, давайте, — буркнул он, засовывая руки в карманы и входя в квартиру вслед за милиционером.

Внутри обыск продолжался. В комнате Саши один из сотрудников, стоя на коленях, заглянул под кровать и вытащил старый чемодан. Открыв его, он перерыл содержимое — армейские письма, фотографии с друзьями, пара старых кассет. Ничего. Но затем он заметил, что одна из половиц под кроватью слегка шатается. Приподняв её отверткой, он обнаружил тайник — небольшой свёрток, завернутый в тряпку. Развернув его, милиционер достал пистолет Макарова, тускло блеснувший в свете лампы. Космос, стоявший у двери как понятой, замер. Его лицо побледнело, но он молчал, сжимая кулаки в карманах.

— Что ж, зафиксируй, — сказал старший лейтенант своему помощнику, указывая на пистолет. Его голос был сухим, деловым, как будто находка была ожидаемой. — Всё сходится.

Татьяна Николаевна смотрела в упор на оружие, которое означало долгие годы тюрьмы для Саши. Её руки дрожали, глаза наполнились слезами, но она продолжала шептать, как молитву:

— Мой сын ничего не мог совершить…

Милиционеры составляли протокол, аккуратно описывая находку в соответствии с требованиями УПК: «Пистолет Макарова, калибр 9 мм, обнаружен 15 октября 1989 года в ходе обыска по адресу… в присутствии понятых». Космос, подписывая документ, старался не смотреть на Татьяну Николаевну, чьи всхлипы эхом отдавались в тесной кухне. Он знал, что пистолет не Саши — возможно, его подбросили, или он остался от кого-то из друзей, но говорить было нельзя. Не здесь, не сейчас.

Когда милиция ушла, унося свёрток с пистолетом и протокол, квартира осталась в разгромленном состоянии: ящики выдвинуты, книги разбросаны, ковёр скомкан. Татьяна Николаевна неподвижно сидела, глядя в пустоту, а Космос, тихо выругавшись, выбежал на лестничную площадку, чтобы позвонить Вите и Филу. Нужно было найти Сашу и предупредить его, пока не стало слишком поздно.

Искать долго не нужно было. Белов уже шёл домой с портфелем. Ему оставалось только перейти дорогу, когда Холмогоров подлетел к нему и стал говорить:

— Тебе кранты! Короче, милиция была у тебя. Нашли пистолет…

— Чего, откуда? — Саша выпучил глаза, как мопс.

— Тебе это важно сейчас?! — огрызнулся Космос. От волнения он даже не контролировал себя и говорил грубо. — Тебе светит десятка примерно, на тебя повесить хотят убийство Крота. Свидетели вашей ссоры были, говорили, что ты его пивом облил.

— Чего?!

— Блять… — только и оставалось сказать Космосу. Времени оставалось критически мало, а Саша туго соображает! — Слухи ползут, понимаешь?! Тебя посадят, если ты не заляжешь на дно! Переконтуешься у друзей моего отца. Или коллег — хрен знает. У них дача есть, а они поехали на раскопки. Или типа того. Там будешь жить, пока мы с Витькой решать всё будем.

— Как залечь на дно? У меня экзамены… Сессия… Семинары, я реферат от руки писал вчера полночи…

— Да какие экзамены?! Зона твой университет! Мать вся в слезах, тебе мало этого?! Прекрати быть ботаником и послушай лучше меня! Ты поедешь на дачу и спрячешься, чтобы твоя задница не оказалась на нарах. Усёк?!

Перепуганный, Саша только сейчас стал понимать, какая серьёзная опасность ему грозит. Повести за решёткой лучшие годы своей жизни — самое страшное. Его пугало, что Ксюша могла узнать об этой грязной истории, что маме плохо станет…

— Ты понял?! — повторил Кос.

— Да понял я, понял! Поеду на дачу. Вещи не получится собрать?

— Получится. Возьми с собой всю библиотеку, а также три костюма и тетрадочки с ручками, — пошутил Кос. У Саши эта шутка отбила желание задавать вопросы, и он стал слушаться Космоса.

Кос посадил его в свою машину, дал тёмные очки и повёз на дачу Царёвых. Хотя, как сказал бы Саша — в неизвестность…