Павшие

 Рабочая рутина, за неделю поглотив Тимофея с головой, затянула его в игры в «учителя и учеников». Таким образом, все его планы, которые он строил в свободное, принадлежащее только ему время, были отодвинуты на второй или даже третий план, а на их место встала работа. Не то чтобы Тим на это жаловался, нет, просто ему иногда страсть как хотелось по-человечески выспаться.

И вот под конец рабочей недели, когда уже все сотрудники разошлись по домам, он снова задержался, потому что слежка за ним возобновилась, о чем его оповестил Богдан. «На улицу не выходи, за тобой снова наблюдают. Я постараюсь решить эту проблему, потому что меня, честно, это уже достало. Напишу», - было в сообщении, насквозь прошитом раздражительностью. Тим, прочитав его, раздраженно развернулся, выходя из здания через черный вход. Ему совершенно не хотелось снова сидеть в окопе, трясясь над какой-то мнимой угрозой.

Планы, которые у него были на сегодняшний вечер, а именно поход в клуб одному, без лишних глаз, все же пришлось отложить. Машину пришлось бросить у здания компании, потому что иначе тот самый «опасный человек», который за ним наблюдает, поймет, что объект покинул территорию. Да и Богдан, все это время находившийся где-то неподалеку, наверняка был бы не в восторге от того, что его так нагло ослушались.

Добравшись до главной улицы, сокращая путь по темным дорожкам и тропинкам, обходя все оживленные улицы, Тим повернул в сторону студии, до которой было примерно двадцать минут ходьбы размеренным шагом. С чего бы его потянуло в ту сторону? Соскучился по былым временам, возвращение которых, спустя столько времени, было чем-то из ряда фантастики? Возможно, хотя это было очень странно, потому что он в последнее время совершенно не был настроен на ностальгию или что-то еще такое, лирическое, стараясь запрятать свои чувства и эмоции глубоко в себя.

Отперев дверь «берлоги», Тим глубоко вдохнул, решительно проходя во внутрь. Запах пыли, которую уже около четырех месяцев никто не протирал, витал в воздухе плотной дымкой, заставляя его поморщится от неприятного запаха. Все тут напоминало о тех временах, когда они были счастливы: пыльные Ромины барабаны, по которым Тим ударил пальцем, не сумев удержать этот внезапный порыв; брошенная Сашкой акустика лежала без дела, занимая место на пыльном столе, грустно потускнев; стойки микрофонов и пюпитры, плотно задвинутые в угол, чтобы не мешались под ногами. В этой картине безысходности не хватало только его бас гитары, которую он тогда так и оставил дома, задвигая ее в темный угол своей квартиры, пытаясь таким образом спрятать свое прошлое.

Сняв куртку и бросив ее на небольшой журнальный столик, он уселся прямо на пол, не заботясь о том, что он может замарать костюмные брюки. Облокотившись спиной о диван, который, как и все вокруг, пах затхлостью, Тим прикрыл глаза, ожидая хоть каких-то эмоций. Они предательски молчали, все еще перемешиваясь с жалостью к сложившейся картине запущенности, дремля где-то глубоко внутри, не проявляя себя ни на йоту.

Глаза, устав от темноты, в которую он вглядывался, размышляя о чем-то своем, не решаясь включить свет, заслезились, и он, с силой надавив на них, все-таки пересилил себя, поднимаясь, чтобы включить свет. Вернувшись на свое нагретое место, Тим снова огляделся. Картина, которая открылась ему, была все такой же жалкой и запущенной, только уже при свете. Лампочки, мигая, выхватывали из полутьмы обрывки прошлого, подсвечивали то лаковый бок акустики, то стойки барабанов, то лежащие перед Тимом ноты.

Поддавшись какому-то необъяснимому чувству, он взял со стола пожелтевшую бумагу. Чернила на ней уже успели выцвести, а карандашные пометки и вовсе стерлись, оставляя в местах, где раньше были грифельные дорожки, небольшие вмятины. Это был первый листок их новой песни, которая так и не получила названия и самих стихов, только бесцветные ноты на линеечках, которые были написаны только для Сашкиной акустики. Первым порывом было просто положить листок и забыть о нем как о страшном сне, но он этого, почему-то, не сделал.

Кое-как поднявшись он дошел до стола и, отодвигая стул, взял в руки карандаш, а перед собой положил чистый листок, доставая его из выдвижного ящика. Быстрый поток мыслей, который тут же отпечатывался на бумаге, перебивая сам себя, вырисовывался в незамысловатые стишки, которые были чем-то похожи на жалобы. Они, находя отклик в сердце, старались найти выход, цепляясь за все новые и новые рифмы, накладываясь на мелодию, которую Тим помнил уже совсем смутно.

Нахлынувшая было волна вдохновения, которая его не посещала с того самого момента, как они отвели последний концерт, была нагло прервана смской, выбивая Тимофея из только-только найденной творческой колеи. Вздохнув, он посмотрел на экран, читая текст, всплывший в шторке уведомлений: «Я тебя, кажется, предупреждал: не смей выходить из здания. Ты меня ослушался. Теперь только попробуй попасться на глаза этому ненормальному, - я тебя на британский флаг порву». Смс с угрозой было явно от Богдана. Отвечать на него Тимофей не видел никакого смысла, а потому, выключая экран, встал, потеряв всякое вдохновение. Желание писать что-то пропало вместе с желанием спеть, играя на Сашкиной гитаре то, что получилось в итоге.

Сонливость напополам с раздраженностью, которую он успешно купировал, заставляя мозг работать, нахлынула на него с новой силой. Подойдя к выключателю, он стукнул по нему. Свет исчез, забирая четкую картинку, скрывая комнату в темноте ночи. Вернувшись к журнальному столику, Тим плюхнулся на диван, подкладывая под голову свою пуховую куртку, заменяя ей подушку.

Тишина, в которую продолжало погружаться его сознание, затягивало, заставляя отпускать все ненужные сейчас мысли, заменяя их на какие-то иллюзии его привычной жизни. Работа-дом, работа-дом-клуб, работа-клуб-работа, работа-дом Жоры-работа. И прочие разновидности этих комбинаций, где неизменно будет лишь одно, - скука. Тима все устраивало, потому что сейчас, кроме этого, в его жизни совершенно ничего не было. Да и ему, честно-то говоря, ничего иного и не хотелось.

Пришедшая через двадцать минут смска от Богдана вырвала его из сна, зажигая экран, озаряя потолок студии электронным светом. «Буду через пять минут», - писал он, решив, что так и не дождется ответа на свою слабенькую угрозу порвать Тима на какой-то там флаг, которая была красноречиво проигнорирована. «Ты не знаешь где меня искать» - подумал Тим, так же проигнорировав и это сообщение, выключая телефонный свет, который резал глаза. Ничего не изменится, если он, точно так же, не выходя из здания, поспит где-то в другом месте, хоть как-то сменив порядком поднадоевшую ему обстановку. Где-то в глубине души он осознавал, что это все делается не из праздного интереса, - «Что будет, если ограничить свободу действий человека, сказав что за ним кто-то следит?», - а из соображений его безопасности, но это было слишком глубоко, настолько, что совершенно не пересекалось со здравым смыслом.

***

- Ты почему ушел и мне ничего не сказал? - возмущался Богдан, нервно расхаживая взад-вперед, заполняя собой все пространство и без того тесной студии. - Ты знаешь, что мне будет, если я упущу тебя из виду?

Все эти громкие слова Тиму уже порядком поднадоели. Он слышал одно и тоже уже несколько месяцев к ряду, совершенно не понимая, что все-таки случится, если он встретится с тем, кто за ним наблюдает. Не убьют же его, в конце-то концов.

Следя за нервно мелькающим на фоне окна, за которым горели фонари разбавляя ночную темноту, Богданом, он прикрыл глаза рукой, пряча их от слепящего света. Хотелось, чтобы он просто замолчал или просто ушел, оставляя его одного и в тишине, давая организму выспаться.

- Ну и что же случится? - без интереса спросил Тим, - Меня грохнут в гаражах?

- Вот сейчас вообще не смешно. - Богдан остановился, упирая руки в бока. Оглядев небольшое помещение, он сухо спросил, не проявляя искреннего интереса: - Это тут вы свои песенки писали? Мастерская искусства?

- Тебе-то какое дело? - огрызнулся Тим, продолжая лежать на диване. - Все равно ты не знаешь, что такое музыка, в плане ее смысла. Сейчас же в этом помещении смысла столько же, сколько травы зимой, - ноль. Это давно уже не мастерская, а могила искусства.

Богдан подошел к дивану, присаживаясь на столик, упираясь коленями Тиму в бок, пытаясь растолкать его. Ничего у него, естественно, не получилось, и он спросил, пропитывая свой голос каким-то показушным сочувствием:

- Ты хандришь из-за того, что дела с группой пошли под откос?

- Пф, с чего ты взял, что меня это как-то трогает? - наигранно посмеявшись выдавил Тим, сильнее прижимая руку к глазам. - Мне глубоко насрать, на то, что теперь мы уйдем в историю, так и не добившись всеобщего признания. Тем более, что теперь это никому не нужно, в том числе и мне. Ты же видишь, ни у кого нет на это времени. Даже пыль никто не удосужился вытереть.

В груди зашевелилось очень опасное чувство, которое раскачивало его душу, подпуская слезы к глазам. Как бы Тим ни кричал, что ему все равно, что ему совершенно насрать или что-то подобное, - это все был фарс, напускное безразличие. Ему правда было не все равно. Ему очень хотелось вернуться в то время, когда они были все вместе. Ему хотелось снова и снова радовать своих фанатов, стоя на сцене. Ему хотелось петь, видя блеск в глазах не только своих, но и Маши, Сашки и Богдана. Но это все пустые «хочу», которые были ему не по плечу. По крайней мере не тогда, когда он остался в своем желании совсем один.

Связываться с друзьями ему было совершенно некогда, потому что он погряз в своих проблемах, которых с каждым разом становилось только больше. Круг друзей давно поменялся. На место Маши и Саши, которые всегда были где-то рядом, даже когда они не виделись неделю, пришли Петя и Богдан. Тим стал в разы больше общаться с ними, каждый раз находя все больше и больше общих интересов. Тем более что Сашка продал песню на радио, так и не сказав об этом Тиму, таким образом предавая его.

- Ты просто не смог, в отличие от них, отпустить эту ситуацию. - Богдан наклонился, оказываясь практически на уровне глаз Тима. - Ты хандришь и пытаешься делать вид, что у тебя в жизни все замечательно, но на самом деле это совершенно не так. Забываясь в алкоголе, женщинах и закуривая все свои проблемы в самом начале, ты сделал это своей повседневностью, делая нормой такой образ жизни. Для тебя выкурить четыре сигареты подряд, жестко отыметь бедную девушку в клубе и запить это все бутылкой виски стало совершенно нормальным. Но это не нормально, Тим.

Тимофей прыснул. Нашелся тут учитель жизни, правил и норм морали. Сам-то он чем лучше? Вместо алкоголя, у него паства, вместо женщин - молебен, а сигареты ему заменяет Великий пост? Очень смешно.

- А что, воровать у людей, по-твоему, это нормально? Подделывать документы, обманывать крупные организации, подсовывая им нерабочие сервера, которые сгорели еще задолго до того, как был заключен контракт, - это нормально? - Тимофей, набирая обороты, пытался обвинять Богдана в ответ, ссылаясь на все те махинации и дела, которые они обычно проворачивали вместе. Ему было уже все равно на то, что о нем подумают, а потому, отрывая руку от лица, он повернулся к другу, который смотрел прямо на него, не меняясь в лице, даже увидев злые жгучие слезы. Тим, сглотнув тугой ком в горле, зло прошипел: - А убивать людей, Богдан, это тоже нормально? А скрывать это от друга, - нормально? Или мы с тобой так, просто знакомые, которых объединяет общий друг?

Богдан, проглотив все обвинения, сцепил пальцы в замок, рассматривая их. Тихим, но четким шепотом, он сказал:

- Ты поменялся, Тим, и причем не в самую лучшую сторону. Просто прими это и двигайся дальше.

Поджав губы, Тимофей отвернулся. Ему не хотелось смотреть на Богдана, который все это время притворялся другом. Они не друзья. Они просто знакомые, которые работают вместе, пытаясь сгладить неловкое молчание подстраиваясь друг под друга. Обидно, но он переживет. В конце концов у него все еще был Рома, который его уж точно никогда не предаст, прикрываясь условностями.

За спиной зашуршала куртка и штаны. Богдан поднялся со своего места, оставляя на столике след, а пыль, которая там была, теперь красовалась на его черных джинсах, которые он решил пока что не оттряхивать. Зачем, если тут везде и так очень пыльно, - уберешь ее с колена, она окажется у тебя на бедре, рукаве или спине. Проще просто сразу закинуть их в стирку. В машине сиденья кожаные, а потому бояться, что он их может запачкать, залезая в салон в таком виде, - не стоит.

Тимофею хотелось попросить Богдана выключить свет, когда он все-таки соберется уходить, оставляя его в полной тишине, позволяя наслаждаться одиночеством. Но он не смог пересилить себя, решив, что не стоит заставлять чужого человека утруждаться, он и сам ходить умеет, - справится. Но входная дверь все не хлопала, заставляя его прислушиваться к тишине, которая висела в комнате.

Гитара издала низкую ноту, когда Богдан колыхнул струну, поддев ее ногтем. Потом еще и еще, пока звуки, плавно переливаясь, не сложились в одну ровную, тягучую мелодию. Она не казалась Тиму какой-то знакомой или красивой, но она была тем самым элементом неожиданности, который заставил принять вертикальное положение.

Сидя на диване с широко открытым ртом, он во все глаза смотрел на Богдана, который, смотря на листок с нотами, играл на гитаре, делая это совсем не хуже Сашки. Мелодия, конечно, то и дело провисала, когда Богдан, устремляя взгляд на гриф, пытался понять, на ту ли ноту он поставил палец. Потом, он возвращался к нотным листам, которые были скреплены степлером, продолжая перебирать струны. Тим узнал эту мелодию, только когда Богдан пошел на пятый круг, проигрывая один и тот же короткий мотив снова и снова.

Пропустив немного воздуха к себе в легкие, надеясь, что он за все эти месяцы не потерял голос, сидя на алкоголе и сигаретах, Тим тихо запел:

Пыль на кроссовках сброшена.

На частицы разброшено прошлое.

Только память моя будет помнить о нас.

По крупицам собрать мысли прошлые

Чтобы из пепла воздвигнуть лучшее.

Чтобы вспомнить о песнях, что были о нас.

Хриплый голос, который стал таковым из-за слишком частого курения, влился в поток, ловя подходящий момент. Ему было не в новинку то, что аккомпаниатор может сбиваться, не попадать в ноты или просто пропускать целый такт. Да, даже Сашка не был идеален, когда дело касалось чего-то нового, только что написанного. Поэтому Тим и не сбивался, продолжая петь незамысловатые слова, которые он написал на одном из листов около двух часов назад, сразу их запоминая. Это совершенно не значило, что он надеялся, что эта песня, когда-нибудь увидит свет, что когда-нибудь ее будут исполнять и она не затеряется в мусоре, ставшей мертвой «берлоги».

Мы потеряны, - стерто прошлое,

И веками страницы прожжены,

Только ветер и небо помнит о том,

Что мы были «хитом».

Мы разбросаны, - крылья сломаны,

И руками постели скомканы,

Только наша надежда все ищет пути,

Чтобы выйти из тьмы.

Тим замолчал. Богдан, доигрывая до конца листа, остановился, откладывая гитару вбок, - на стол, где она и лежала до этого. Хотелось просто лечь и, прикрыв глаза, надеется, что его никто не тронет до самого утра. Но находящийся рядом человек, который зачем-то начал весь этот балаган, явно пытаясь добиться от Тима того, чтобы он спел, спутывал ему все планы.

- Ну чего ты этим добился? - охрипнув от слез и пения, спросил Тим, все еще не решаясь поднять глаза на Богдана, который снова смотрел на него в упор. - Хотел, чтобы мне стало лучше? Так вот, у тебя это не получилось, ты только хуже сделал. Разворошил мне душу. Спасибо.

- Ты не должен цепляться за то, что тебя ранит. - сказал парень, как будто это было чем-то очень простым. - Тебя вся эта музыкальная мишура сжигает изнутри, а ты, как наивный дурак, снова и снова возвращаешься к этому, пытаясь починить то, что уже не восстановить.

- Заткнись. - прошипел Тим, сжимая кулаки, впиваясь ногтями в кожу, чтобы удержать себя в руках.

- Группы уже давно нет, - продолжал давить на него Богдан, пытаясь донести это до Тима, - А кроме тебя об этом никто не помнит. Даже Рома, который по началу пытался что-то для нее сделать, забил болт, понимая, что иногда глупые мечты должны оставаться всего лишь мечтами.

- Ты не понимаешь, что сейчас ты получишь в жбан, если не заткнешься? - терпение Тимофея, стремительно приближаясь к нулевой отметке, пробило пол, срывая тормоза. Ему было глубоко все равно, что подобные перепалки могли привести к каким-либо последствиям: обширные гематомы; перелом пальцев; пуля, пущенная в мишень, но задевающая его ухо горячим воздухом; какие-либо другие серьезные повреждения. Он был готов пойти на этот риск, лишь бы не слушать весь тот бред, который лился изо рта Богдана.

Решив все для себя, Тим, подгоняя накопленной злостью на фальшивого друга, встал, подходя практически в плотную к Богдану. Нагнувшись ближе, он попросил его, с ноткой какой-то прикрытой угрозы:

- Повтори, а то я не расслышал.

- Группа развалилась. Всем насрать, только ты один трясешься, как Кощей над деньгами. - четко выговорил Богдан, ни на мгновение не поменявшись в лице: оно было все таким же расслабленным и спокойным. Вздохнув, он добавил: - Даже Роме, даже Маше, даже Саше.

- Ты ошибаешься, - донеслось откуда-то сзади, - Мне не все равно на группу и на то, что с ней в итоге стало. Так что забирай свои вещи и проваливай, пока твой папочка не узнал, что ты выходишь за рамки его указов.