37.
Глеб звонит, но я бросаю его номер в черный список, а переписку в Телеграмме перемещаю в архив. Где-то между девятью и десятью вечера решаю всё-таки переодеться в пижаму. А между десятью и одиннадцатью раздаётся звонок в дверь. Даже не надеюсь, что это он, но, когда отец открывает, слышу его вкрадчивый тихий голос. Поняв, что я не одна, врет, будто ошибся квартирой.
Сжимаю зубы. Это действительно происходит…
Проснувшись от раннего будильника, понимаю, что что-то не так. Меня знобит, конечностям холодно, в горле чувство, будто глотала ножи. Мама вызывает врача на дом, а к восьми, стоит двери закрыться за родителями, в нее опять звонят.
Первая мысль, что это либо врач, либо мама могла что-то забыть, но с каждым шагом нутро затапливает горячее предчувствие. Смотрю в глазок. Глеб. Он прождал гребаную ночь у подъезда, карауля, когда мои родители свалят.
— Уходи, — хриплю я.
— Пусти меня!
— Нет…
— Я не трону.
Чёрт! Черт-черт-черт, ну почему я не могу совладать с этим?! Почему?!
Оглядываюсь. Вроде ничего подозрительного в квартире нет, кроме моей запертой комнаты, полки и рабочий стол которой завалены школьными учебниками за одиннадцатый класс, тетрадями, справочниками по подготовке к ЕГЭ и прочим дерьмом, которого Глебу нельзя видеть. Голова кружится, и всё тело ломает от растущей температуры. Что интересно, в этот момент мне плевать, что это второе ОРВИ за осень, и что я пропущу чертову кучу уроков.
Я думаю только о Глебе. О том, как открою ему. О выражении его лица, когда он увидит меня, о его запахе, настроении, прическе, о том холодные или теплые его руки.
Он был пьян, значит ждал не в машине. А где? Мёрз на улице?
Не дыша поворачиваю замок. Так и есть. Весь продрог, нос красный, глаза безумно уставшие и тоже красные.
— Глеб…
— Катя…
Хватаюсь за его рукава, сразу утягивая, и коленки начинают дрожать уже не от температуры.
Когда мне кажется, что он вот-вот упадет в обморок, он просто встает на колени, как накануне вечером поступила и я, и крепко-крепко обнимает, прижавшись головой к моему животу. Прячет измученное лицо в мою пушистую серо-голубую пижаму с авокадо.
— Глеб, не нужно…
Отстраняется. Смотрит снизу вверх. А потом это происходит. Он берет мои дрожащие слабые руки и… целует. Спешно и часто, покрывая поцелуями каждую.
— Прости меня! Прости, милая моя девочка, прости…
— Пожалуйста, прекрати, — скулю из последних сил. Кажется, от его губ вот-вот вспыхнут ожоги, а сердце выбьет грудную клетку.
— Если бы не они, я бы не остановился, слышишь? В тот момент, как и в тебе, во мне не было ничего высокого. Это было самое дно. Да, я говорил, что тебя не хочется, но я врал! Тебя хочется, Катя, так сильно. — Поднимает взгляд, и я едва не отшатываюсь из-за того, что вижу в его глазах.
— Глеб, тебе нужно уйти, умоляю!
Но он не слышит. Одну руку получается высвободить, и он держит только правую. Переходит поцелуями на ладонь и запястье, горячее дыхание опаляет. И вместо того, чтобы оттолкнуть, я… глажу его волосы и шею. Мой рот приоткрывается от пронзительного гадкого удовольствия. Хочу чувствовать его, прижиматься к нему до слёз. Хочу…
Я хочу…
— Глеб, если я действительно что-то значу для тебя, то оставь. Иначе это очень плохо кончится!
— Нет, не кончится, — судорожно перебивает он, — потому что я тебя не трону! Послушай, я думал об этом всю ночь и решил, что больше не могу молчать. Отныне никакой лжи и запудривания мозга. Лишь правда, которая заключается в том, что я желаю сделать тебя своей самыми грязными способами, какие тебе и в голову не придут, но обещаю, что никогда не возьму силой. Только если сама попросишь. Попроси, Катя, и всё моё станет твоим… А пока просто позволь быть рядом… в качестве друга, парня… кого-угодно, — его дыхание сбивается.
В слезах выдергиваю руку. Монстр и его дьявольское искушение с его дьявольским лицом, которое больше не кажется неправильным. Эти блестящие омуты глаз, острые скулы, белая гладкая кожа под рисунками… Воротник черной кофты под расстегнутой курткой, которую хочется отодвинуть в сторону и скользнуть пальцами к его телу, провести, поцеловать там, где сердце… не то, что вытатуировано, а настоящее… О, Глеб…
Во рту скапливается слюна, а в животе что-то сладко тянет. И во всем теле. Даже в жадных кончиках пальцев. И в губах.
Еще чуть-чуть и я совершу страшную ошибку. И потому болезненно кричу:
— Глеб, я же сказала, уходи!
Он растерянно замирает.
— Но… ты ведь тоже моя, Катя, сама вчера сказала, и я вижу, как ты смотришь! Я добивался тебя с того самого концерта! Ты такая невыносимо сложная, что, чтобы взять, пришлось придумывать эти дебильные схемы то с твоей ебаной подругой, то с чертовой дружбой, когда понял, что это твои слабые места! Так что не смей говорить, что у меня, блять, нихуя не получилось!!!
— Я сказала, пошел вон!!! — С силой толкаю его и отворачиваюсь, слыша, как хлопает дверь.
— Грёбаная сука!!! — ругается уже в подъезде.
Что он только что сказал? Этого не может быть… нет… НЕТ!
Еле как передвигаю ногами, опираясь на стенку. Воздуха не хватает, тело трясет. Хочу сделать глоток воды, набираю в стакан, но он выскальзывает из пальцев и разбивается вдребезги. Приваливаюсь к окну на кухне, наблюдая как бывший парень моей бывшей подруги выходит из подъезда, таким же неровным шагом, как у меня, доползает до скамейки, садится и роняет лицо в ладони.