36.
Замечаю, как гости уставились на меня — кто-то с узнаванием, кто-то оценивающе, быстро теряя интерес. Глеб не обращает на них внимания. Впивается чёрным взглядом и несет на кухню, игнорируя просьбы отпустить.
— Глеб, — зову, когда он ставит меня на место, но прижимает так крепко, что едва могу дышать. — Глеб, что случилось? Что на тебя нашло?
На улице стемнело, на кухне царит полумрак, разрезаемый лишь слабым светом подвесного светильника над барной стойкой.
— Ты не выходила на связь, и мой больной мозг, сопоставив это с вашей с Соней ссорой, подкинул ужасные картины.
— Я так и думала…
— Так и думала? — он берет моё лицо в свои горячие руки. — Да я тут чуть не спятил! Хуй его знает, может, безумная сука подговорила всю группу, и они избили тебя на заднем дворе политеха! В пятницу мне не приходило в голову, что такое может произойти, но потом я вспомнил свои школьные годы…
— Глеб, — перебиваю я.
— Мы, блять, договаривались быть на связи!
— Я знаю, прости, — шепчу едва слышно, медленно умирая от поглаживающих мои щеки шершавых пальцев. — Она перенесла репетитора, не сказав, потому что мы не разговариваем. Нужно было позвонить ей, а так как я в ЧС, пришлось купить новую сим-карту, — оправдываюсь виновато. Трогаю его плечи в попытке успокоить, после чего, повторяя за ним, перехожу на лицо и пушистые темные волосы. Такой теплый…
Утыкаюсь в пятно татуировки на шее.
Гулко выдыхая, он чуть отстраняется, толкает меня к окну, снова легко приподнимает и усаживает на подоконник. Пристально глядит из-под ресниц и от этого взгляда в груди невыносимо тянет.
— Ты была в университете сегодня? — спрашивает вдруг.
— Да.
— Серега тебя там не нашел. Спросил название группы, а я помню только специальность. Эти твои администраторские информационные сети или системы…
— Администрирование информационных систем, — чеканю нервно.
— Ты должна скинуть мне своё ёбаное расписание, чтобы при случае я мог посмотреть, где ты и что ты. А то ни черта не знаю про тебя.
Внутри всё холодеет, но Глеб не замечает моих перемен. Он занят тем, что аккуратно раздвигает мои коленки в стороны, чтобы пройти еще ближе. Начинаю дышать часто и прерывисто.
Да, Глеб, ты ни черта не знаешь про меня.
Интересно, сколько нам осталось? Месяц до твоего тура? А может, неделя? Или у нас только этот вечер? Сколько мне отведено до момента, когда твой продюсер, давший понять, что недоволен существованием меня в твоей жизни, выяснит, кто я такая?
Хах, если Тося не проболтается раньше.
Или Соня, решив пойти ва-банк.
В любом случае ты уедешь туда, где тебя ждет целое море совершеннолетних девушек из разных городов. И ты, Глеб три дня дождя, сможешь выбрать любую. И не только для дружбы. Для чего угодно, хоть для массажа твоих ног.
По венам растекается странная тоска, от происхождения которой страшно. Яд распространился слишком далеко.
Если это неизбежно, то лучше закончить всё сейчас. Нет, не говорить про возраст и школу, выставив себя лживой тварью, а спастись по-другому: обьяснить всё и попросить пощады. Искренне. Если в монстре сохранилась хотя бы крупица живого, то он должен понять.
Потому что прямо перед ним человек истекает последней кровью.
— Скину, — зачем-то бормочу под нос.
— Спасибо, — тоже шепотом отвечает он. Медленно опускает свои руки по моему телу, ставя их по обе стороны от меня, как это было в самый первый наш разговор, насыщенный совсем другими эмоциями.
Его нос щекочет мою щёку и мочку уха, отчего я начинаю молиться про себя. Опять хочу плакать.
Сейчас.
— Мы должны поговорить. — Съезжаю с подоконника.
— О чём?
— Глеб, я… — нервно сглатываю, пряча глаза, — прежде всего, во-первых, я хочу сказать, что, то, о чем пойдет речь, случилось не потому, что я переключилась с Сони на тебя, — мямлю сбивчиво. — Это еще раньше началось, слышишь? И мы должны всё прекратить.
— Мы уже говорили об этом. Я объяснял, что чувствую. Это не пройдёт.
— Да, но… Я сопротивлялась, но мне кажется, я… не устояла. Всё намного хуже.
— Не устояла перед чем?
— Перед тобой!
Перед глазами плывёт.
— Всё хорошо, Катя. Моя милая…
— Ты не понимаешь.
Меня ноги не держат при виде тебя, Глеб.
— Тогда падай, — говорит он или мне только слышится. Может быть, он вообще галлюцинация?
Коленки подкашиваются. Опускаюсь вниз, и он надавливает мне на плечи, словно поощряя. Откуда он знает? Тоже помнит, да? И всё понимает. Я в беде. Как и все те девушки из комментариев. Как Соня. Как… Анжела.
Смотрит сверху вниз. За ним навесной светильник, будто светящийся ареол вокруг его непричесанной головы, делает его похожим на темного ангела. Он позволяет схватить свою ладонь, которую я принимаюсь гладить и ласкать с одержимым вожделением. Он привык к этому на сцене, привык, как они тянутся и желают.
Это как шагнуть с моста, а внизу острые колья, или забыть калькулятор, опаздывая на экзамен по физике. Вот, что происходит со мной, когда я продолжаю:
— А во-вторых, помнишь, в один из первых наших разговоров о Соне, у тебя в машине, мы поссорились, ты взял меня за горло и сказал, что будет так, что ты только пальцем поманишь, как я прибегу, замахнешься, а я уже буду на коленях целовать эту самую руку. Так и получилось, Глеб, только ты не замахнулся. Хочешь, можешь замахнуться. — Мой подбородок дрожит. — Хочешь?
— Еще успею, — напряжённо отвечает он.
— У меня это не высокое духовное чувство дружбы. Оно гораздо ниже… это…
Слова застревают в горле. Жалко всхлипываю.
— Я знаю. — А затем монстр говорит то, что заставляет меня униженно опустить глаза в пол: — Честно, думал, тебя хватит на подольше.
Я сгибаюсь, словно от удара в живот.
Всхлипы превращаются в плач. Зато теперь я свободна. Бросает в ужас от мысли, что дома меня вновь ждут лишь эдиты в ТикТоке, но иначе я умру. Нельзя было кормить свою одержимость. Нельзя! Но теперь всё. Это конец.
— Прощай, Глеб.
Резко встаю, порываясь сбежать, но жесткие пальцы в узорах чернил яростно сжимаются на предплечьи.
— Куда собралась?!
— Домой, и мы больше не увидимся! Ты окончательно победил и уничтожил меня…
— И что с того?! Это и должно было произойти, мы оба этого ждали и готовились, разве нет?!
— Пусти, прошу! — Толкаю Глеба, вырывая руку. Его губы сжимаются в сердитую полоску. Кожа под татуировками бледнеет.
— Ты серьезно намереваешься свалить теперь?! Разве не хочешь выслушать в ответ? — цедит сквозь зубы.
— Я знаю всё, что ты скажешь, и это убьет меня. Я и так погибаю, прошу, отпусти, — умоляю слёзно.
— А если не отпущу?
И с ужасом слышу, каким частым становится его дыхание.
— Еще на пути сюда я боялась, дрожа от страха, но больше нет, — вру я. — Можешь душить меня, бить, сжимать… ты не сделаешь мне больнее, чем уже есть! Я приняла решение!
— Уверена? А знаешь, что еще я могу помимо того, что ты перечислила, милая Катя?
— Ч-что? — всхлипываю.
Глеб делает шаг, становясь вплотную.
— То, что тоже может называться насилием, сладкая…
Ошеломленно таращусь на него, и когда снова с силой рвусь, он подается вперед и прижимает меня к стене.
— Глеб! Нет!
— Ты никуда не уйдёшь, Катя, — жарко произносит на ухо. — Особенно теперь, когда ты, нахуй, встала на колени и всё это сказала!
— Глеб… о, боже… Ты же меня не хочешь, сам говорил!
— Заткнись!
— Мы не можем!!!
Он прилагает еще силу. Отбиваюсь, пытаюсь даже укусить, но он сильнее. Разворачивает меня и заламавает руку, впечатав лицом в стену. И это безумно больно.
— Почему не можем?! И только попробуй пискнуть, что дело в ёбаной Соне. Клянусь, я сделаю с тобой такое, что ты еще месяц будешь бояться заговорить со мной… — И ровно насколько жесткие его слова, настолько… нежно вдруг касаются меня его влажные губы за ухом. — Катя, милая… детка… скажи, почему? — Запрокидываю голову, прогибаясь в сладком мучении. Из-за слез ничего не вижу. Свободной рукой Глеб суетливо шарит под моим свитером, нащупывая пуговицу брюк, и вдруг я обретаю голос. Кричу так громко, а потом, не глядя на страшную боль в заломаной руке, сильно дергаюсь и бью ногой в закрытую дверь. Нас наконец слышат.
Музыка отключается. Абсолютно все, кто там был, оказываются в дверях, Глеба оттаскивают. Он рьяно сопротивляется, но Гриша и Слэм держат слишком крепко, обмениваясь перепуганными взглядами. Нежная блондинка, девушка Дани, хватает меня за запястье.
Всё происходит за считанные секунды. Я загнанно дышу, продолжая плакать.
— Пойдем отсюда. Всё хорошо, слышишь, всё в порядке, пойдем, — успокаивает она, а я хнычу без остановки. Меня обувают, накидывают сверху куртку, и мы убираемся в подъезд. Девушка Дани торопится, спешно бьет кнопку лифта. Её парень идет с нами. — Пиздец просто… Дань, вызови ей такси. Какой у тебя адрес?
Я диктую адрес.
Она достает платок, утирает мои щеки.
— Я-я… Я не знаю, я не должна была допустить этого…
— Всё в порядке, котенок, ты ни в чем не виновата. Просто Глеб опять свихнулся. Видела бы ты, что он тут устроил до твоего прихода, — успокаивает ласковым голосом.
— Нет, вы не понимаете… я не могу, потому что… он не захочет быть со мной. Никогда! Есть вещь, про которую я вру ему каждый день! Из-за этого мы не можем… — заливаюсь слезами. — Я всё испортила!
— Ну врешь и врешь. — Двери лифта открываются, мы выходим на улицу, и свежий воздух бьет в мое заплаканное лицо. — Это не дает ему право насиловать тебя. Тебе нужно к психологу, котёнок. Как тебя зовут?
— Катя…
— Тебе нужно к психологу, Катя.
Но у меня истерика и меня не остановить:
— Я подумала, что если буду и дальше с ним, то не выдержу, потому что, когда я вижу его, я ведь… а он… и поэтому я решила всё объяснить и уйти, но кажется, он ничего не понял…
Она тоже не понимает. Не слышит. И мое горло так сильно сдавливает от спазмов, что я не могу говорить связно.
Подумав, ребята решают поехать со мной, и всю дорогу прекрасная девушка гладит мои волосы своими тонкими наманикюренными пальчиками. Узнай она, какая я пресная зануда, она бы, как и мои одноклассницы, ни за что не была бы так добра.
Ребята провожают до самой входной двери. Глеб звонит на телефон, но я выключаю звук.
Скидываю обувь и куртку. Не умываясь несусь в комнату. Родители дома, но мне удается проскользнуть так, что они не замечают моего состояния. Плотно запираюсь, выключаю свет, закрываю окно, отрезая городской шум. Прыгаю под одеяло. Трясущимися руками достаю телефон и запускаю ТикТок.
Лицо, черты которого знаю наизусть. Знаю даже то, что не передаст камера.
Свободная рука скользит вниз, расстегивая пуговицу и молнию. Потом дальше… Мое дыхание учащается, на теле под одеждой и на моем лбу образуются капельки пота. Слишком влажно и жарко, слишком томительно… слишком… картинки слишком мало. Опускаю тяжелые веки, погружаясь в память. Как его рука погладила меня под свитером. Его губы… Меньше двадцати секунд, и меня прошибает волна, от которой я выгибаюсь и болезненно вскрикиваю от краткого удовольствия.
Чтобы потом плакать всю ночь.