33.
— Катя!
Что-то касается моих щек. Легкие шлепки. Чувствую тяжесть сверху и не сразу понимаю, где я, и что случилось.
— А?..
Обнаруживаю себя лежащей на заднем сидении прекрасного Порша Глеба.
— Что с тобой?!
Видеть его растерянным — странное зрелище.
— Голова сильно закружилась, и… слабость.
— Я же не душил тебя…
— Дело не в этом. Кажется, это произошло от… страха.
А еще от твоих невозможных глаз.
Он сидит у меня в ногах, хмурится, уставившись куда-то вперед. Затем кладет руку на мою щиколотку. Дергаюсь.
— Глеб, я слишком много сегодня перенесла, прошу, не нужно больше быть таким. Если в тебе осталась хоть капля человеческого, прекрати злиться на меня ни за что и причинять боль. Ты же видишь, я больше не выдерживаю, — шмыгаю носом, и тру лицо ладонями.
— Хорошо, — шепчет он, отводит мою ногу и, подавшись вперёд, приникает. Это какой-то ужас. Всё равно что ковыряться ножом в открытой ране, требующей швов. У меня нет выбора, кроме как обхватить его руками, погрузив пальцы в густую копну его жженых темных вихор. Он весь дрожит от сдерживаемых эмоций.
— Может, тебе выпить ещё таблетку?..
Видимо, предложение ему нравится, потому что он нервно привстаёт и тянется к передним сидениям, чтобы снова залезть в бардачок за блистером феназепама.
— К вечеру меня всегда кроет. Я принимаю успокоительные за рулем и по возвращении домой либо сразу засыпаю, либо пялюсь в стену. Если помнишь, пару раз ты заставала меня в таком состоянии.
Я тихо киваю.
Одна моя нога внизу, вторая чуть согнута и лежит у Глеба на коленях, пока он снова склоняется надо мной, слегка придавливая. Машинально устраиваю руки у него на боках и сразу убираю.
Нужно что-то делать с потребностью трогать Глеба.
Задеваю скулой его плечо и морщусь.
— Болит?
— Болит, ведь ты схватил меня.
— Ты не могла заткнуться о вещах, о которых я просил, а еще я взбесился из-за того, что уехал, нарушив договоренности. Слэм теперь не отвяжется, пока не вынесет весь мозг, ведь подобное дерьмо может свидетельствовать о приближении рецидива, которого все они очень страшаться.
— А у тебя приближение рецидива?
— Зависит от тебя, — отвечает Глеб, и я буквально вижу, как начинают действовать две таблетки феназепама, которые он принял. Как разглаживаются сломанные тревогой и гневом черты, расслабляется тело. Налет облегчения с запахом сигарет окутывают. А еще чувствую запах самого Глеба возле его воротника.
— Хочешь сказать, я буду виновата, если ты снова начнешь нюхать мефедрон?
Не отвечает. Рукой проскальзывает под поясницу, окончательно прижимая.
— …
— Глеб… я же просила. Этого всего слишком много, слышишь? — умоляю я, опять ощущая бурю непонятных чувств.
— Не сопротивляйся.
Так крепко. Я сломана. Бесповоротно. Психика слишком слаба, чтобы выдержать всё это. Только меня никто не спасет, как Соню.
Чудовище жарко дышит в шею, гладит спину, сжимает, ослабляет хватку, а за тем усиливает снова, словно хочет вобрать в себя, спрятав за грудной клеткой. В своем дыхании и венах.
— Мне кажется, я скоро умру от твоих перепадов настроения. Я уже упала в обморок из-за тебя. Как и Соня, стала хуже питаться, хуже спать.
— Мне тоже хреново, — признается на ухо, — и хорошо одновременно. А еще страшно. От того, что именно мне это напоминает.
По телу бегут мурашки.
Наркотик.
Он не извиняется за грубость и физическое насилие, потому что подобное повторится вновь. Но сейчас он так смертельно близко.
Переворачиваемся, и теперь я почти лежу на нем. Так тепло. Слишком. Ужасно сладко тепло.
«Наконец-то» — кричит внутри меня частица, которая раньше всех отравилась ядом монстра и подчинилась ему. Она ликует, потому что ждала его объятий несколько дней.
Его кудрявая челка упала назад, открыв светлый лоб, в черных глазах бесы разбивают пустоту.
Усилием воли отварачиваюсь и, в попытке отвлечься, мысленно возвращаюсь в сегодняшний день. Всё проносится, как кинолента: Вова со своим дурацким букетом, волнение на уроке, четверка по алгебре, очень занятая Соня, очень злая Соня, очень преданная Соня. Соня, которой я расцарапала лицо, пока она тянула меня за волосы. Допрос Тоси.
И Глеб, которого я получаю взамен. Глеб, которого я ненавижу, и который мне теперь ценнее всего. Мой друг и мой враг, перебирающий мои неухоженные волосы бледными татуированными пальцами, саднящими от гитары. Глеб, который своим сорванным голосом зовет меня. Личная рок-звезда, хотя я даже рок не слушаю. Когда это началось?..
И вместе с моими глазами на него глядят еще тысячи. Вожделеют, облизываются, ждут. Отдадут многое, чтобы просто дотронуться до него, знать его номер и адрес, иметь возможность прижиматься к его груди и ласкать его уставшее лицо.
Я видела в фанатских чатах, Телеграмм-каналах, аккаунтах в ТикТоке эту безмерную любовь к нему, одержимость каждым его жестом и каждым моментом с ним.
Касаюсь кончиками холодных пальцев его татуировок. Глажу каждую, аккуратно, начиная с красного символа анархии. Перехожу на крест. В ответ мой взрослый друг понимающе смотрит. Разрешает.
Нет. Господи, нет, я не смогу… Он убивает меня.
— Глеб, скажи честно, зачем я тебе? Только не говори опять, что дело в одиночестве и пустоте, я больше не верю. — Выдерживаю паузу, шумно сглатывая. — Я осталась одна, и, если… ты собираешься исчезнуть, когда наиграешься, то сделай это сейчас. Пожалуйста. Я так боюсь последствий…
— Не бойся.
— Брось меня прямо на этой дороге. Я доберусь как-нибудь, поймаю машину, не знаю.
— Что ты такое несешь, милая?
— Я настолько невзарчна, что преподаватели дольше всех запоминали мое имя, а те, кто со мной учится, до сих пор не узнают на улице. И при всём при этом ты просто берешь и… протягиваешь руку со сцены, где я стою среди сотен прекрасных девушек, чтобы дотронуться до меня. Ты явно ошибся, и скоро это поймёшь. И чем быстрее, тем лучше!
Ведь чем дольше я в плену, тем выше вероятность смерти по высвобождении.
Он медлит, собираясь с мыслями.
— Тебе придется смириться с тем, что я ни за что тебя не оставлю.
— Оставишь!
Может просто сказать ему правду? И всё будет кончено.
Я же знаю, как это прекратить!!!
Тупая никчёмная трусиха!!!
— То, что я чувствую к тебе, точнее то, что между мной и тобой происходит, удобно назвать дружбой, потому что под ней понимается особая духовная связь между людьми, в то время как любовь базируется на страсти. Но, повторюсь, это лишь название. В действительности у меня к тебе не дружба, Катя, а сумасшедшее притяжение души, которого я не испытывал никогда.
Мой рот растерянно открывается.
Что это вообще означает?
— Хорошо, ты… разглядел во мне нечто особенное, хоть это и звучит, как чушь, и резко захотел, эм… общаться, — отхожу от ступора, — А к-как же, например, Тося? Не лучше ли тебе начать чувствовать что-то такое к ней, а не ко мне?
— Вряд ли это можно контролировать, тебе ли не знать? — Под конец фразы его тон делается издевательским. Намекает на Соню. — Ты ведь переживаешь то же самое. Но если для меня это аномалия, то для тебя обычное дело. Поэтому, тупица, я и не хочу, чтобы ты «дружила» с кем-то, кроме меня, потому что ты не умеешь адекватно, без надрыва и одержимости. Не умеешь дружить, как я с Тосей. — Он берет меня за подбородок, направляя на себя, смотрит в глаза почти гипнотически. — Так ты устроена. Моногамна. Во всём. В своем увлечении и в людях, неважно любовь это или дружба. Так что я хочу быть единственным для тебя, потому что жажду взаимности.
Глеб прав.
Я так устроена и не могу по-другому.
Кадры ушедшего дня проносятся дальше. Вот я несусь стремглав, чтобы сесть в такси и отправиться к нему. Клянусь себе не трогать, но нарушаю клятву. Потому что каждый раз так отчаянно хочу коснуться.
— И что мне со всем этим делать, Глеб?.. — спрашиваю дрожащим голосом.
— Перестать отрицать.