32.
— Я не могу просто, блять, взять и уехать, подведя команду!
Долго смотрим друг на друга, после чего он тяжело вздыхает и уходит, хлопая той самой звукоизолирующей дверью. Очень быстро возвращается и, на ходу надевая куртку, уносится на улицу. Следую за ним. Сажусь в машину, пока Глеб что-то укладывает в багажник. Вижу, как он злится. Признаться честно, я не ожидала, что он так легко согласиться всё бросить и уйти.
Решаюсь заговорить лишь спустя десять минут, когда мы покидаем коттеджный посёлок и выезжаем на трассу.
— А вы с Тосей… прям близко общаетесь?
— Каким образом тебя это ебет? — огрызается он.
— Не надо отыгрываться на мне за то, что ты сбежал с работы. Это было твоё решение, — парирую я, глядя как белеют костяшки пальцев, которыми он сжимает руль. — Ей бы ты так не ответил.
— Ты очень серьезно нарываешься сейчас, — произносит он голосом, от которого сердце проваливается в пятки.
Набираюсь смелости продолжить:
— Просто она сказала, что ты уважаешь её, потому что она, видите ли, профессионал. А меня, получается, не за что уважать, да? Поэтому можно применять ко мне силу и оскорблять. Я уже не говорю про Соню.
— Как же ты задолбала меня с этой сукой.
Трусливо наблюдаю, как гневно напрягаются его скулы.
Если он не хочет говорить про Соню, то про Тосю я должна выяснить максимум. От того, насколько они близки, может зависеть, как скоро она расскажет ему правду.
Теперь переживать еще и об этом. Как же я устала…
Поворачиваюсь полубоком, чтобы лучше видеть его профиль. На улице активно темнеет, и разглядеть подробности лица Глеба под светом приборной панели всё труднее.
— Ты не ответил. С Тосей ты также близок, как и со мной? Также обнимаетесь и всё такое, да?
— На что повлияет мой ебаный ответ?
— Твоя подруга только что запугивала меня, в красках расписывая, почему с тобой лучше не связываться. Не думаю, что друзья так делают.
— Она поведала тебе что-то новое обо мне? — тоже поворачивается он.
— Нет. Я знала всё это с самого начала, с первого просмотренного интервью. И всё равно связалась с тобой, Глеб. И, кажется, напрасно, потому что утратила то, ради чего я это сделала. Прозвучит дико, но думаю, можно сказать, что я пожертвовала всем и получила взамен нашу нездоровую дружбу, то есть, пожертвовала всем ради тебя. — Роняю истеричный смешок и запускаю пальцы в волосы. Это ведь действительно так, черт возьми.
— Кажется, я намекнул, чтобы ты заткнулась по поводу Сони, — шипит Глеб, вновь сосредоточившись на дороге.
Пошёл ты.
Ослабляю ремень безопасности и наклоняюсь ближе. Губы начинают дрожать от подступающих слез, и я раздражаюсь, потому что сколько можно плакать. Осознание, красной нитью пронизывающее нутро с момента нашей с Соней драки, вдруг придавливает бетонной плитой: последние слова, которые Соня кинула в меня, были правдой.
— У меня ведь теперь ничего не осталось кроме тебя и учебы. Ничегошеньки.
Глеб сбавляет скорость, съезжая на обочину. Похоже, я окончательно его достала, и сейчас он что-то сделает. Обреченно впиваюсь пальцами в бежевую обивку сиденья.
На трассе темно, почти никого нет. Глеб глушит машину, и наступает гробовая тишина. Он не говорит и не смотрит. Приборная панель погасла, умертвив слабое свечение, благодаря которому я еще видела его.
— Почему мы остановились? — пытаюсь скрыть беспокойство в голосе.
— Потому что в этом состоянии я рискую разогнаться до трёхсот и убить нас об какой-нибудь столб.
Слышу его гневное дыхание. Не понимаю, что происходит, как вдруг он резко отстегивается и подается ко мне, заставив вздрогнуть от ужаса, но всего лишь лезет в бардачок, извлекая оттуда серебристый блистер с какими-то таблетками.
— Глеб, мы всё равно должны поговорить о случившемся. Иначе в нашей встрече не было смысла, — тихо произношу я, слыша, как он запивает таблетку. — Я… не могу думать ни о чем другом, понимаешь? Если бы я не была такой идиоткой и не позволила заморочить себе голову, то ни за что не стала бы обниматься с тобой у твоей дурацкой машины на глазах у Вовы. Да, я полная дура, но ответственность за случившееся на тебе тоже. И ты знаешь это, и всё равно не хочешь звонить Соне из какого-то бессмысленного принципа! — Меня начинает нести. События этого гребаного дня окончательно добивают психику. — Если бы Тося попала в мою ситуацию, то ты бы позвонил, Глеб. Не понимаю, зачем я вообще тебе нужна, потому что ты говорил что-то про «чувство кромешной пустоты», а у самого полно замечательных и интересных творческих друзей, в то время как у меня действительно никого!
— И я сделаю всё, чтобы никого и не появилось.
— Ч-что?.. — теряю дар речи.
— У тебя будет только один друг. Я. Это моё требование.
— Отныне мне не обязательно выполнять твои требования, потому что мне больше нечего терять! — отвечаю трясущимся голосом.
— Нет, тебе есть, что терять. Поэтому будешь.
— Нет!
— Как ты думаешь, милая, сколько процентов лжи было в твоих словах, когда по телефону ты сказала, что «хочешь ко мне»?
— Сто процентов. Я хотела не к тебе, бессердечный ты монстр, а чтобы ты позвонил Соне!
— Но ты ведь знала, что я ей не позвоню! — повышает Глеб голос и тенью наклоняется ко мне, берет за плечи и встряхивает. — Какого хуя ты себя обманываешь?!
Опять замираю на его дьявольском лице, от которого не отвести глаз. Оно словно чертов магнит.
— Нет, не знала, — упрямо вру сквозь зубы.
Глеб так близко, что чувствую его кожей. Не помню, чтобы хоть раз видела его бодрым, но сейчас он реально вымотан многочасовой работой. И откуда только берет силы на злость.
— Ты хотела ко мне, Катя, — шепчет ядовито, — думала, приедешь, мы будем обжиматься, и у тебя всё вылетит из головы, как тогда, перед тем, как ты свалила к своей подруге-шлюхе. Думала, что я утешу тебя.
Я вся слабею.
— Во-первых, ты не можешь знать, что у меня внутри. А во-вторых, не называй её так!
— Уверен, она тебя еще и не такими словами сегодня обозвала, — его губы трогает маленькая злорадная улыбка, такая жестокая. — Ты сделаешь для меня всё, и первое — перестанешь бегать и унижаться перед моими бывшими шлюхами. А ещё прекратишь общаться с этим ебаным Вовой. Только я. Называй меня монстром, чудовищем, рэд флагом, абьюзером… сколько у тебя еще в арсенале тупых прозвищ, мне поебать.
Что-то капает мне на руку. А потом опять. Удивляюсь, понимая, что это мои слезы. Жалко всхлипываю.
— Ты описываешь не дружбу, Глеб, а рабство!
— Нет, это дружба, милая Катя.
— Т-тогда ты тоже будь мне верен и ни с кем не дружи! Особенно с Тосей, потому что она…
— Я не твой гребаный парень, чтобы быть тебе верным, стерва. Ты и я — не одно и тоже. И условия у нас будут разные, потому что ты простишь мне это. Я могу требовать от тебя верность, ты от меня — нет, — тихо произносит он, и в этом гораздо больше агрессии, чем если бы Глеб кричал. Я сжимаюсь, превращаясь в маленький слезливый комок.
— А я не твоя девушка!
— И никогда ею не будешь, тупая сука.
— Да я лучше сдохну, чем буду девушкой такого психопата, как ты! — Выворачиваюсь из его рук. Вижу, как взбешивают его мои слова. — Что?! Хочешь ударить меня? Ударь! Ударь прямо по лицу, вот она я!
Ударь меня.
Чтобы добить окончательно.
Жмурюсь, подставляя щёку. Ничего не вижу, только слышу, как взволновано мы дышим. Я волнуюсь перед тем, как испытаю боль. Он волнуется перед тем, как причинить. Улавливаю движение и почти скулю от страха, но ублюдок лишь открывает дверь и просто выходит из машины.
Открыв глаза захожусь в беззвучных рыданиях. Даю сама себе пощечину. Конечно, она не такая сильная, какую я могла бы получить от Глеба, но тоже что-то.
Жадно всматриваюсь в его силуэт снаружи, в то, как он закуривает, прорезая сумерки маленьким огоньком сигареты. Затяжка за затяжкой без перерыва. Потом обходит машину, чтобы открыть пассажирскую дверь.
— Выметайся.
— Глеб…
— Выйди нахуй из машины!
Он решил бросить меня здесь?.. Я само собой не выхожу, провоцируя его еще сильнее, понятия не имея, зачем. Позже, размышляя над этим, приду к выводу, что это было что-то вроде акта селфхарма.
И у меня получается. Глеб хватает меня за шиворот и с силой выкидывает наружу. Падаю на коленки, счесывая ладони. Второй раз за день перемазываюсь в пыли и слезах. Не успеваю осыпать его проклятиями, как он вздергивает меня, приказывая встать. Бью его куда-то, после чего твердая ледяная рука хватает меня за лицо, сжимая до боли в скулах. Он уже поступал так. Я пытаюсь кричать, но выходит жалкий писк, потому что под его взглядом это невозможно. Одними глазами мой абьюзер способен выбить почву из-под ног, заставив тонуть в их черноте.
— Ты, блять, будешь делать всё, что я скажу!
Его волосы взъерошены, а и без того слишком светлая кожа кажется еще белее на фоне сумерек, и это выглядит жутко. Я скулю, бормочу что-то в слезах, унижая себя ещё сильнее. Эмоции. Он жадно испивает их, пребывая почти в экстазе. Тося была права.
— Б-больно… Глеб! — выдавливаю я.
— Терпи. Тебе придется еще много терпеть со мной!
Коленки слабеют от этих слов. Кажется, я сейчас упаду. Последняя моя твердость сдает позиции. Он замечает во мне что-то такое, и отпускает, но не успеваю я отойти, как вновь чувствую его руки на себе, потому что не могу стоять.
— Глеб… я не могу… ничего не могу…
Кажется, у меня обморок.
— Твою мать, Катя… — последнее, что слышу.