31.
— Что?..
Глаза Тоси причудливо накрашены радужными оттенками. Вся она — изобилие розового, нежно-лазурного и других жизнерадостных цветов. Слышу тявканье и обнаруживаю у её ног маленькую персиковую собачку.
— Это Тоша, — знакомит нас Тося. — Мне повторить вопрос?
Это пассивная агрессия?
Я хорошо знаю Тосю из видео на ютуб-канале лейбла, которое посмотрела еще до похода на концерт, чтобы уметь поддержать с Соней разговоры о её любимой группе. И вроде как сотрудничество Тоси Чайкиной с Три дня дождя закончилось одним фитом. Что она тут делает?
— Я… не совсем понимаю.
— Это Глеб разбил тебе губу? — спрашивает она прямо.
— Что? Нет, мы с Глебом друзья! Я просто подралась со своей п-… со своей одноклассницей.
Девушка вздергивает брови, полагая, что Глеб вряд ли вкурсе, что мы с ним друзья, и принимает меня за фанатку, которую можно поиспользовать.
Пытаюсь убрать плаксиво-несчастное выражение с лица, но, видимо, хреново справляюсь, потому что Тося вдруг обнимает меня, окутывая цветочным запахом.
— Т-щ-щ-щ, всё хорошо, детка, слышишь?
Она взрослая и очень проницательная, а потому мой возраст и эмоциональное состояние у неё как на ладони. И это очень-очень плохо.
— А ты что здесь делаешь? Вы записываете еще один фит? — решаю отвлечь её.
Тося отстраняется.
— Нет, я здесь в качестве друга, ну и… немножко консультанта по вокалу.
— Друга?
— Ну да. Мы неплохо сдружились после того, как поработали вместе. С Глебом, да и с командой в целом, — она мягко улыбается.
Значит, с ней Глеб тоже «дружит».
В зеркале напротив мы словно две полярности. Она — свет, безмятежность и золотое окаймление, и я — разрушенность, бледность, болезнь. Нужно быть чокнутым, чтобы поставить меня выше неё в своей иерархии друзей.
А еще она не скрывает свой возраст или место учёбы. И у них общая профессия.
Если он врал про своё одиночество, зачем я вообще ему нужна?
Интересно, её он тоже хватал за горло? Угрожал, устраивал сцены, манипулировал, обнимал тесно наедине в своей машине, доводя до исступления? Что он делал с ней?
Воздушный образ Тоси прекрасно вяжется с тем, что она может быть кому-то другом. Но не другом Глеба, потому что он ненормальный, и потребности его ненормальны. Она знает про это?
Любопытство раздирает.
Чтобы выглядеть непринужденной, я вытаскиваю из коробки кусок пиццы и с аппетитом откусываю. Тоша лезет ко мне, обнюхивает руки. Тося отгоняет его строгим «фу».
— А вы с Глебом, ну… прям хорошо дружите?
Девушка тоже берет пиццу. Откидывается на диванчике, сражаясь с Тошей, чтобы тот не сунул мокрый нос в коробку.
— Да, мы хорошо дружим, — Тося пожимает плечами, и пока рассказывает, жуя, всё пристальнее рассматривает меня. — Но это не отменяет того, что я считаю его плохим человеком. Я слышала о его характере, и не только «сплетни» о том, как он изменил бывшей жене на их же свадьбе или напился на концерте всем назло. Например, я знаю, что та история, где он запер девушку в квартире, правда, — когда она говорит это, то делает паузу, ожидая реакции, но для меня это настолько в стиле Глеба, что я даже не моргаю. Тося продолжает: — Бил своих девушек, бросал одних в незнакомых городах, подсаживал на наркотики… Черт знает, сколько еще он творил, пока был в зависимости, параллельно переживая острую фазу своего психического расстройства, и я знаю, что всё это правда. Понимаешь?
На слове «бил» я всё-таки вздрагиваю. Кожа под свитером покрывается ледяными мурашками. Она хочет напугать меня, чтобы я держалась от него подальше. Меня, которая видела темные синяки на теле Соне.
В памяти всплывает факт о наличии перцового баллончика в сумке. Невзначай потираю шею, вспоминая, как он сжимал на ней свои пальцы. Тру запястья. Я уже напугана, милая Тося. Я боюсь его и ненавижу гораздо сильнее, чем ты можешь себе представить. А еще нуждаюсь в нём, и я уже не знаю, только ли из-за Сони. Потому что сейчас больше всего на свете хочу, чтобы он просто вышел из той гребаной студии или что там за дверью, и забрал меня куда угодно.
Потому что тебя, Тося, я тоже боюсь, ведь ты ходишь по краю.
— С тобой он тоже что-то такое делал? — задаю мучающий вопрос, хотя лучше бы заткнулась.
— Нет, он слишком уважает меня, как профессионала. Помню, как я впервые вошла на студию, будучи еще ни с кем не знакома, и со мной поздоровались все, кроме него. Глеб просто сидел, угрюмо глядя в мониторы, и я почувствовала себя уязвленной, но еще не знала, что он один из самых интересных людей, что я встречала. И вместе с тем, один из самых нестабильных и непредсказуемых. А еще жадных до разрушающих ощущений и эмоций, готовый даже пустить в расход других людей ради этого.
Она замолкает. Я тоже молчу. Пицца почти съедена. Тоша успокоился и теперь машет пушистым хвостиком менее интенсивно. Сидит и смотрит блестящими глазками. И Тося тоже смотрит.
Сжимаю зубы, чтобы сохранить безэмоциональность.
Она наклоняет голову набок.
— А как ты нашла это место?
— Глеб вызвал такси. Я уже сказала, что подралась с одноклассницей, и… мне понадобилось срочно увидеть его, чтобы он… оказал мне поддержку.
— Поддержку? — шепотом говорит она. Сводит брови вместе.
— Да. Тебя он разве не поддерживает? Как вы вообще проводите время? — мямлю я.
— Не думай, детка, что сможешь заговорить меня, — произносит она по слогам. — Он заставил тебя приехать?
— Что? Нет!
— Окей, я могу сделать вид, что верю про историю с одноклассницей, которая разбила тебе губу. Но ты была голодна и сидишь, как на иголках. Ты явно здесь не по своей воле.
— У меня просто был трудный день!
Сука! Она будто изначально поставила цель докапаться до «истины». Мой слишком подозрительный и юный вид наслоился на дерьмовую репутацию Глеба, и она не отпустит меня просто так. Нужно бежать. Срочно.
Но куда? В ту запертую дверь? Вряд ли туда можно. В другую запертую дверь? На улицу? Куда мне деваться отсюда и где, черт возьми, Глеб?
— Сколько тебе лет? — пригвождает она вопросом, которого я так боялась. Боже…
— Двадцать один!
Ложь утверждает её мысль, что мои дела плохи, и потому она вкрадчиво и тихо говорит:
— Катя, я всё сделаю. Просто доверься мне.
И резко встает, оставляя пустую коробку от пиццы.
— Стой! — вскрикиваю я. Хватаю её руку. — Он не знает, прошу, не говори ему!
— Понимаю, ты боишься, но я могу заставить его отстать от тебя. Девочка, просто позволь помочь! Он опытный манипулятор, который запудрил твою подростковую головку, и теперь ты думаешь, будто не можешь без него!
— Всё не так!
— Вот и разберёмся. А пока меня не будет, приготовь-ка паспорт!
Сердце загнанно стучит. Я вишу на чертовом тонком волоске. На сраном волоске! Моя паника заставляет ее помедлить, и я начинаю заполошно тараторить:
— Прошу, Тося, не надо! Я скажу правду! Мне семнадцать! Не пятнадцать, не четырнадцать, всего лишь семнадцать, и я учусь в одиннадцатом классе! Я взрослая! Почти… И мы с Глебом правда друзья! Он нигде меня не касался, даже не целовал, ни разу, мы только обнимались, клянусь! Не говори ему, сколько мне лет, потому что он пошлет меня! И есть еще другие причины, по которым ему тоже не нужно знать!
— Окей, тебе семнадцать, но ты же понимаешь, что он разобьет твое маленькое девственное сердечко вдребезги?! Это неизбежно, потому что это Глеб!
Не время спорить.
— Да! Я всё понимаю! Осознаю! Мы просто дружим…
— Он тебе не пара, девочка!
Примерно так я и выглядела в глазах Сони, говоря ей то же самое. Соня думала, что я далека от понимания своим посредственным умом их «особенной» связи.
Но это другое. Тося действительно ни черта не понимает.
— Он точно тебя ни к чему не принуждал? Ты сидишь здесь в таком виде и, зная Глеба и его выходки, что я должна думать, скажи мне?!
— Я поссорилась с подругой и сама захотела увидеть Глеба, чтобы поговорить и пообниматься, только и всего! Да он манипулятор, но я отдаю полный отчёт своим действиям!
— Ты подведешь его под статью. Если наркота сходила ему с рук, то связь с несовершеннолетней — это очень серьезно. Завтра ты можешь просто психануть и написать заявление, сломав человеку жизнь. Если, конечно, успеешь до того, как он сам тебе что-нибудь не сломает.
— Я тоже знаю его, и знаю, что стать его девушкой — это худшее, что может случиться. Я не хочу этого!
— Он сделает так, что захочешь. Ты только посмотри до чего дошла?!
Она поворачивает меня к зеркалу.
Дверь открывается, и я наконец вижу Глеба. Эти сорок минут без него длились дольше, чем несколько дней. Кидаю последний, полный мольбы взгляд на Тосю.
— Что здесь происходит? Ты почему такая красная?!
Глеб обходит свою коллегу и присаживается на корточки возле моих ног. Вжимаюсь в диван. Я в таком стрессе, что будь мы одни, бросилась бы к нему на шею, как сумасшедшая. Но перед Тосей даже взглянуть боюсь.
— Девочке не хорошо, — сердито бросает она и уходит, забирая Тошу.
«Девочке» режет по ушам. Глеб кладет ладони мне на коленки. Они жгут.
— Она чем-то обидела тебя? — Я прячу глаза. — Милая?
— Тихо! — прижимаю палец к его рту в страхе, что Тося услышит, как он назвал меня милой.
— Эта дверь звукоизоляционная.
Не отнимаю палец. Дышу глубже, чтобы успокоиться.
Его губы горячие и мягкие.
Словно просыпаюсь и отдергиваю руку, как от кипятка. Глеб лишь смотрит своими черными омутами.
— Ты закончил?
— Еще нет. Я же сказал, я здесь до ночи.
— Глеб, пожалуйста, уедем отсюда?!